Книга Любовь Советского Союза, страница 200 – Сергей Снежкин

— Что с водой? – с ужасом указывая на кровавую жижу, вопросила мать.

— Ржавчина. Ой, как холодно! – встала из воды Галина. – А ты как здесь оказалась?

— Я звонила в дверь, а потом открыла своим ключом, – пояснила мать. – Господи! Я подумала… – указывая на воду, сказала Клавдия. – А у нас вообще воды нет. Нам ее дворники приносят по пятнадцать копеек за ведро. Дай мне, – потребовала она и стала вытирать полотенцем дочь.

— Ты просто так пришла? – осторожно спросила Галина.

— А я должна приходить только когда что-нибудь случается из ряда вон выходящее? – спросила мать. – Хотя вся твоя жизнь… из ряда вон!

— Понятно, – подытожила Галина.

— Что тебе понятно? – перешла в наступление мать.

— Учить будешь? – равнодушно спросила Галина.

— Нет! – пообещала Клавдия. – Бесполезно! – и тут же сказала: – Ты, надеюсь, помнишь, что у тебя есть сын?

— У меня теперь кожа с красноватым оттенком, – Галина рассматривала свою руку, – тебе не кажется?

— Я задала тебе вопрос! – настаивала Клавдия.

— Помню, мама! – со вздохом ответила Галина.

— Да? – удивилась мать. – Почему же ты не приехала после госпиталя к нему? Он ведь ждет тебя! Плачет! Спрашивает, где его мать!

— Что с того, что я помню! Знаю, что я плохая мать! – Галина вышла из ванной.

На кухне она стала выдвигать ящики, открывать навесные шкафы, жестяные банки из-под чая.

— Что ты ищешь? – спросила, входя на кухню, Клавдия.

— Папиросы, – коротко ответила Галина.

— На, – Клавдия достала пачку папирос «Пушка» из своей сумочки.

— Что я могу ему дать, – неумело закуривая, продолжила Галина, – если во мне нет ни капли материнского чувства? Я боюсь в глаза ему взглянуть! Боюсь, что он почувствует, что я равнодушна к нему! Что единственное чувство, которое живет во мне, – это чувство вины! Потому что я не думаю о нем, потому что он не снится мне, потому что я дала ему жизнь, и это все! Больше ничего дать не могу! Потому что здесь для него ничего нет! – и Галина постучала себя по груди.

Галина замолчала.

— Может быть, потом что-то во мне изменится, я стану другой и сумею полюбить его, стать ему настоящей матерью…

— Потом будет поздно, – мрачно предупредила мать.

— Может быть… – согласилась Галина, – наверняка. Но такая я есть! Такой вот урод…

— А с Кириллом что? – после долгого молчания спросила мать.

— Он на фронте, – равнодушно ответила Галина.

— Знаю. Но он скоро вернется. – Клавдия с тревогой посмотрела на дочь.

— Дай Бог, – так же равнодушно ответила Галина.

Она вышла из кухни.

В спальне Галина открыла платяной шкаф, вытащила ворох платьев и бросила его на кровать.

— Так нельзя жить, – тихо сказала Клавдия, – ты сгоришь, останешься ни с чем… одна останешься!

— Может быть, – разбирая платья, ответила Галина, – но по-другому я жить не могу и не хочу.

Хлопнула дверь, и на лестничную площадку вышла женщина, перепоясанная противогазной сумкой. Женщина прижимала к груди помятый алюминиевый термос. В таких термосах шахтеры-метростроевцы носили в забой сваренный дома борщ. Увидев незнакомого военного на подоконнике, она остановилась. Туманов встал и поздоровался, стараясь не смотреть на женщину.

— Вы к Панкратовым? – спросила женщина. – Так они только вечером, поздно будут.

— Нет, – пробормотал Туманов.

— А к кому же тогда? – недоумевала женщина.