Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 359 – Галина Калинкина

— Представьте, устоял. Они мне свидание с синеглазкой устроили возле куртины. А я начеку. Сидели на уединенной скамеечке. Лавр благоухал. Жара египетская. Синеглазка обмахивается, кофточку расстегивает. Вот-вот с обмороком ко мне в объятья завалится. А лавр шевелится и благоухает. Тут я на лавку вскочил и как заору первое в голову пришедшее – из Гаудеамуса: Gaudeamus igitur, Juvenes dum sumus!

В купе встревожено заглянул проводник, зардевшийся свежими пятнами, и тут же захлопнул металлический замок двери. Рассказчик продолжил.

— Синеглазка вмиг очухалась, пальцем у виска покрутила и бегом тропинкой к корпусу, кофточку на ходу застегивая. А из кустов лавровых такой прононс рязанский раздался, что и в колхозной скотобойне не слыхивал. Слез со скамейки. Вижу лежит тетрадка, какой дамочка обмахивалась. Вот ту ночь я не спал. Оторваться не мог. Я же его всю жизнь искал, человека такого. Е.Л.Л. Евстратов Лев Лазаревич?..

А утром вызвал с гимнастики бухгалтершу и профлидера, объяснил муку свою. Они вошли в понимание, отыскали синеглазку – оказалась местной парикмахершей. И почему парикмахерши вечно сами с какими-то непотребными прическами? Вобщем, выяснилось, тетрадку забыл в кресле один отдыхающий, вроде бы, поэт. Потому что, когда она его под полубокс стригла, он ей всё Есенина, Блока зачитывал, а после на свои перлы перешел. Объяснил я ей, как важно найти хозяина той тетрадочки. В обед у столовой всех мужчин после сорока по полубоксам отлавливали. Народ эпидемию заподозрил. И что думаете? Нашли-таки. Он, правда, от нас чуть наутёк не пустился; такими алчными взглядами мы в него вперились. Но оказался вполне приличным человеком, чего не скажешь о нем, как о поэте. Стишки эпигонские, дрянь стишки. Оказывается, тетрадку заполучил как нагрузку к призу в шахматной партии. Играли они с одним…временным трезвенником. Тот часы проиграл, панаму новую, галстук и вот тетрадку эту. Поэт собирался из беллетристики, как он выразился, чужие крупицы извлечь и слепить собственную нетленку. А вот зачем ему панама чужая нужна, не скажу.

— И шахматиста нашли? – не выдержала, забегая вперед, Шуша. Евгений Лаврович вдруг легко рассмеялся.

— К вечеру. Обнаженным и едва живым. Обобрали его, видимо, партнеры по доске. Поэт говорит, не осталось ни парусиновых тапок, ни рубашки, ни майки. На трусы сатиновые, правда, не польстились. Если б не мы он так на лавочке и заночевал бы. Ночи-то теплые. Но гнусная мошкара места б живого на нем не оставила. Когда привели гроссмейстера в чувство, кончился сеанс в кинотеатре. У нас там день танцы идут, день кино крутят. Одинокий народ расходился по корпусам, а парочки на берег шли. Так оказалось, утром накануне шахматист играл партию с молодым дарованием, мальчишкой, заглянувшим на санаторную кухню к тетке-поварихе.

— И повариху отыскали? – Шуша прыскала со смеху.

— Шурочка, с Вашей стороны, это не комильфо. Целый день поисков и такое фиаско…

— Провал в финале? – уточнил Евгений.

— Повариху знал шахматист. На опохмел ему я подкинул. До её хибарки добрались довольно быстро, улицею все вверх и вверх, мимо калиток сплошь с табличками «Злая собака». Там на распев тявкали какие-то болдыря и выборздки, будто одна и та же перебегала от плетня к плетню. Где вино в разлив дают, утерял я шахматиста. Дом поварихи стена в стену с кафе-шантаном. И тут знатно облаен. Повариха расспросам не удивилась. Тетрадку не опознала, а парнишку племянником признает. Но юное дарование тем же днём отправили то ли в «Орлёнок», то ли в «Артек». Ну, тут уж я сдался. И кто бы на моем месте не сделал того же? До поезда оставалась одна ночь. Теоретически можно было бы пройти весь город, спуститься сверху почти к берегу моря, дальше снова подняться – на бугор, отыскать смотрителей маяка – родителей мальчишки, добраться до лагеря…Но что-то меня остановило. Иногда, знаете ли, стоит опустить руки.