Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 355 – Галина Калинкина

— Я бы столько не смогла ждать.

— А я жду.

— До сих пор?

— До сих пор.

— А вот как же так без детей?

— Тю, да что ты, донечку, я-то без детей? Не понимаю даже. У меня ведь шестеро деток-то.

— Липа, а что есть жизнь?

— Это в скорлупочке у Бога.

— А смерть?

— Вылупился.

— А любовь уходит?

— Любовь – та, что приходит. А уходит – то не любовь. Вот у Диночки така страсть была. Стреляли в жаниха её за страсть ихнюю. И что?

— И про Диночку знаю. Ведь они с Милицей встречаются то в Питере, то у нас в Москве.

— Всё реже, да реже. Дина она такая стала…чужая, почти весёлая. Живёть-то хорошо. За чина высокого вышла, из чекистов.

— Липочка, ЧеКа давно отменена. Теперь МГБ.

— А всё одно, при большой должности. И детишков не родила. Всё только с Мушкиными возится. Подарками задаривает.

— Липа, дети Мушки и Константина Леонтьевича давно выросли.

— Так-так, выросли. А у меня вся жизнь долгая вот здесь, в переднике. Вот руки-то и перебирают цельный день. То мыслю, как зиму переживём, лавки в саду пересчитать бы. То думаю, как гречу растянуть до следующей выдачи по карточке. То кажется Толик, малой, вбежит, то Милочка в люльке заплачет. А то вдруг ты по полу ножками шлёпаешь мне навстречу. Видела я, много раз видела Диночкин глаз завидущий на деток наших. А сама-то она не злая, добрая и красивая по сию пору.

— А тот жених её…

— Поэт-то?

— Поэт.

— А ён, как все. Погиб в сорок первом. Родина гибла и его погубила.

— На войне?

— Если бы… Заарестовали его за стишки. Под Казанью где-то погиб на этапе.

— Диночка говорила мне, что любовь – неконвертируемое чувство. Папа мать мою двадцать лет любил, и вот стёрто вчистую. Видно, так и есть – не получил сторицей, отступился.

— Папа твой возле тебя грелся восемнадцать лет. А как ты сбежала, тут и сам уехал. Нет. Не дал ему Бог любви такой, как евоным родителям. С того и мучается, поди. Всё ходит, ходит, думат, карябает чё-то на бумажках. Женьку нашего энта Форточкина окрутила, когда ён, должно, навсегда холостяком принял остаться. Ан, нет. Вона, какую радость последнюю нам подарил, Саша-Душа у нас в доме.

— Почему же последнюю? Будет радость, будет.

— А ты чего? Только канонаршила, а вдруг ревёшь?

— Дедушку вот с тобой вспомнила. Скучаю. И папку жалко.

Нянька держала голову Шуши на коленях, запихивала упрямую её прядь за ухо и шептала, как дитю малому, скороговоркой: «Одно горе прошло; вот, идут за ним еще два горя. Второе горе прошло; вот, идет скоро третье горе. В продолжение времени, времен и полвремени. И смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, все прежнее прошло».

И правду нянька сказала: пришло второе горе.

За деинькой и сама Липа вскоре отошла. Схоже уходили. Мирно. Лавр Павлович утром на Троицу не вышел к завтраку. А как Мила не дождалась отклика на свой стук в кабинетную дверь, так всё и выяснилось. Приснул в кресле под зелёным светом. Мила свет выключила. Тихо отошёл. На столе открытый синодик, клюкарза и галтель, прокопчёный образ «Спаса Нерукотворного». И ландышевыми каплями пахнет. Также тихо отошла нянька. Пролежала в постелях недолго, дней с пять. Никого своим уходом не нагрузила. Расставаясь, шептала: «Дышу, дышу, а до души никак не достану». И затихла. Померла, не дотянув до страшного дня – «Ивана Пролетного». Каждую осень Липочка праздника того страшилась. Как подходит, велела ножи прятать, капусту не рубить, яблоко с ветки не снимать, картохи из подпола не подымать, нож острый после полуночи в руки не брать. Да всё за елейником следила, не угас бы под иконою Иоанну Крестителю. Мила подсмеивалась над нею. Зря, выходит, боялась Липа «страшной осени». Отошла в конце лета.