Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 310 – Галина Калинкина

— Знаю, Лаврик, знаю. Но вас двоих мне хватит в помощь. Со сторожем обдумать. Калина свирепый, да бестолковый. Как бы не напортачил. Круг должен быть узким. Да, вот что, вы не сомневайтесь, дело наше святое, правильное. Но расстрельное. Из Лавры, слыхали, голову Сергия Радонежского вывезли?

— Нееет…

— Вот то-то, что не слыхали. А я вам говорю, подменили. И никто теперь не знает, где преподобного голова. Чисто сработано: чему уцелеть – тому спастись.

— Да как же решились на такое? – Подопригора откачнулся от ограды и приблизился к инженеру, будто за грудки того взять хотел.

— Ты, Филиппка, молчи, раз не понимаешь. Большевички надругались бы или в музее на кол выставили бы – любуйтесь своими нетленными.

— Да доподлинно Вам известно, Николай Николаич? – поддержал недоумение Горы и Лавр.

— Не слышали вы ничего. А я не говорил. Только знаете, не один человек под красной смертью ходит, трое их было. Я только потому и знаю, что на ночь давал им ключ от квартиры на Мещанской. И мы долг свой выполним. Теперь Богу надо помочь. А то всё Он нам, да Он нам. Лишь бы сумел дьячок наш очнуться. Много на него свалилось в последние дни: и храм одному держать, и договор аренды, и убийственные вести. Ну, что, до вечера, донкихоты?

Расходились по одному, в разные стороны: Лавр – к тупику спустился, Гора к мосточку побрёл, а Колчин вернулся в дом протодиакона за ключами от храма. Едва Гора отошёл от кладбища, навстречу попалась лысая женщина в солдатской шинели. Разошлись, оглянулись друг на друга. Гора приметил, какие глаза больные, тошные, да рот злой. Баба, а ничего бабьего. И тут же будто взглянули на него глаза добрые, тёплые, губы, приоткрытые в детском старании и любопытстве к миру. Обижается Липа. Делать нечего, ехать надо. Колчин обещал походатайствовать перед новым управляющим и отпустить на месяц с дорогой туда-обратно, да место за Филиппом сохранить. Взять бы и Липу, но до сих пор неспокойно на Дону. А ехать надо. Дон нынче Красный, но на дорогах шалят: добраться живым не все сто из ста шансов выпадут. Дорога на перекладных и не одним днём. Куда ж девчушку за собой тащить?! А ехать надо. Нет, Олимпиада Власовна, не пришёл черёд с родителями Филиппа знакомиться. Вот закончить тут с делами и выдвигаться тебе, Филиппка. Нет охоты расставаться. А ехать надо.

Степняк-Кравчинский упал с колен в третий раз, когда с улицы коротко стукнули в окно, горевшее зелёным светом. Липа, штопая чулочки Толика над столом, мгновенным движением загасила лампу. В зале «Макарий» хрипло пробил десять с четвертью. Обе испугались и обернулись на мальчика. Но ребёнок не проснулся ни от стука, ни от сиплого боя. Выглянув из-за шторы, Липа разглядела сквозь разводы на стекле две фигуры: повыше и пониже и ей показалось, что в одной она узнаёт Гору.

— Хвилипп, похоже. С кем-то ещё.

Снова вернули зелёный свет и вместе пошли отворять двери на веранду. Вымокшие, даже под шапкой-апашкой и курткой-норфолк, под капюшоном прорезиненного дамского макинтоша, на крыльце стояли Костик и Мушка.

— Обозналась, – разочарованно протянула Липа.

«Как некстати» промелькнуло у Виты недовольство. И устыдившись за свою эгоистичность, мало ли что у людей, обняла тут же в мокром и поняла, как соскучилась по Мушке.