Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 183 – Галина Калинкина

— Обошлось, поди. Но он и промолчит, не скажет.

— И Вашутина-процентника благодари за лошадь, доставил икону-то. Мук и дум много, не поспеть самому.

— Всё сделано давно.

— Храм наш прежде домовая молельня, со временем приходским сделался. Нынче, боюсь, опять без прихода останется, сызнова домовым станет, заглохнет. По будням читает один причт, никто из мирян читать не приходит. Отвращают народ от Бога.

— Отвращают.

— Запустили змия обновленческого. Сочувствия требуют новому церковному течению. А несочувствующих – в разор. Бритых приведут, нецерковных, на наши места.

— Мы-то несочувствующие. Непоминающие. Раскольные. Нам так и так распинаться. Так и так пострадать.

— Распнёмся, а «Интернационал» распевать на литургии не дам.

— До сих пор Бог миловал.

— Эх, Алексей, опасное грядет. Как никогда чувствую присутствие Божие, промысел Его охранительный. Но если вдруг со мной…

— …Да ты что…Роман Антонович, и слушать не стану…

Иерей тихо повторил, без пущей важности, но голосом подчиняя собеседника прислушаться.

— Если случится что со мной, службы по чину веди сам, помощников себе воспитал. Расписание богослужений составлено наперёд.

— Сделаю.

— Если паству разгонят, продолжайте служить одному причту, клирошанам, сродникам.

— Сделаю.

— Если будут возвращаться заблудшие от живоцерковников, из единоверцев, принимайте через миропомазание, не отвергай.

— Сделаю.

— Если придут с воззваниями против Тихона, ихнего Патриарха, ничего не подписывайте. Хоть не дружны мы, а достойно держится в новом расколе.

— Сделаю, сделаю.

— Если совсем худо станет, дома служи. И Всенощную и обедницу. Суточный круг блюди. Семьёй пойте.

— Сделаем.

— Если уж со мной какое нехорошее дело, не оставьте Толика моего. Пристрой в семью нашей веры или при себе держи.

— Сделаем.

— Если отчаянье накатит, за пятисотницу держитесь, в сей твердыне – великая тайна для всякого верующего.

— Всё исполню. Ты, Роман, как завещание пишешь?

— Распоряжения надо загодя давать. Не пригодятся, и ладно.

— Гляди, отец, говорил ты, до Пасхи бы дожить, а вот и Паска скоро. Пост идёт. День – минус. Ночь – минус. Седмица за седмицей пролетят и Праздник Праздников встретим.

— Может, потому и жив, раз Господь не завершил со мною Своих испытаний. Ждёт: взропщу али скажу: «Да будет воля Твоя». Да, живуч человек, за землю до последнего хватается. Сам я вот о вечной жизни давно размышляю, а иду по тропинке, глядь, булавочка валяется, хвать, и в карман – пригодится.

Приближались детские голоса и топот ножек ребячьих, задорных, безгорестных. В комнату вбежали два мальчика – одногодки и девочка постарше. Толик к плечу иерея прижался, ища ласки. Роман Антонович едва по макушке провёл. Младшие из буфетовских, мальчик и девочка, пугливо остановились в сторонке, увидев гостя.

— Дядюшка, за мной ты? Можно ещё чуточку?

— Домой идём, родной. Оденься.

Толик за кафтанчиком убежал вместе с сотоварищами.

— Помяни меня, владыко святый, – протодиакон голову склонил.

— Да помянет тя Господь во Царствии Сим, – предстоятель перекрестил голову склонённую.

С подоспевшим Толиком вышел иерей на воздух. Но Толик хватился игрушки, с какой не расставался: китайская фарфоровая куколка с фарфоровым младенцем в капюшоне шёлкового плаща. Мальчик побежал обратно. Роман Антонович остался ждать на крыльце.