Онлайн книга «Лист лавровый в пищу не употребляется…»
|
Диагноз заслоняет человека. И, кажется, всё общество больно. — Леонтий, жив ли? — Жив. — Посетитель. Пущать? — Кто? — Банщик… Тётка зашептала в щель. Профессор едва расслышал. — Банщик, говорю… — Какой банщик? — Тот… с Левоновой пустыши… — Веди в кабинет. — Да в уборную попросился. У тётушки вот развивающийся парез. И нынешняя окружающая трясина не благоприятствует замедлению. Слез с кровати, мокрое полотенце шлёпнулось в ноги увесистым последом. Сменил бязевый халат на вельветовую домашнюю куртку. Мельком взглянув на образ Спасителя – утверди, Отече, – вышел из спальни. Теперь сидели с гостем за ромашковым чаем с сухарями, Прасковья Пална в кабинет поднос принесла. Черпаков сразу сказал профессору, причиной визита не врачебная проблема, а жизненная потребность – поговорить. — Вы недоумеваете, отчего я Вам нанёс визит? Поздравить с ангелом. — Вы спутали. — Спутал? Так что же. Просто поговорим-с. Ведь разговаривать нынче стало совершенно невозможным. Вовне все шарахаются друг от друга, сторонятся. Дома говорить с кем, решительно не с кем. Мамаша к старости осварливилась, сестра – оскотинилась. «Враги человеку – домашние его». Вот на Рождество и ёлки не устроили. По их милости без подарков остался. Прошлым годом дарили, а нынешним заскупились. А я одной – шишку серебрянкой раскрасил, а второй – тянучку из сахара сварил. С годовщины «Кровавого воскресенья» сестрица в избачки нанялась. Забавный праздник, Вам не кажется? Работником комнаты-читальни стала, при почтовом отделении за Москвой, в Красной Лосинке. Прежде там дачи снимали. Курррорт! Теперь люмпенам отданы во владение. А сестрица просвещает массы, скажете? Так нет же, ха-ха…ха-ха… ха-ха…ха-ха-ха… ха-ха…ха-ха, вековуха, синий чулок, перестарок. Устроить жизнь свою хочет. Из дому грозится съехать, надоело, говорит, под мамашиным гнётом жить и делить с братцем одну комнату. Комната одна, правда. Зато разгороженная. И не ширмами, а стеной фанерной, путь не до потолка, не страшно же. Жалуется, якобы братец подглядывает. А подглядывать сложно, нужно сперва неподъёмный комод придвинуть, затем водрузить на него табурет. Конструкция выходит громкая. — Шаткая, – машинально поправил профессор. — Нет, не шаткая, а именно громкая. Когда падаешь, грохот выходит. Да и чего подглядывать, когда есть баня – театр без декораций: тела в проекции и действо обнажено до греха. Прежде учили, голое – стыдно, теперь учат – стыд есть атавизм. А голое тело не всегда чувственно, скажу я Вам, в большинстве своём даже безобразно. Учат, учат… То мамаша, то сестра, то заведующий банями, то попы, то чекисты, даже дворник, он теперь председатель домкома, и тот учит. И все куда-то тащат: то в «живоцерковники», то в атеисты, то в передовики, то в большевики, то в артисты, то в анархисты. Уже старовером себя почувствовать во благо будет. Староверы-то никого не тащат к себе, наоборот, отбрыкиваются, и в митрополиты к Патриарху не лезут, как «живцы», ха-ха. Я знаете ли, всерьёз увлёкся теорией религии. Ещё б чайку…с морозу-то… Профессор сходил за кипятком. Подогрел воды на бульотке. Подлил заварки в чашку гостю. Мигрень не отпускала, ломило виски тисками. Между приливами боли и разливанием чая закралось недоумение: Черпаков говорит, хорошо устроен, а с виду так истощен, похож на одуванчик: тонкий стебель тела и крупный череп, обтянутый кожей, с непропорциональными мочками ушей. И словно ребёнком сделался. При прогрессирующей гебефрении вполне возможны нелепые ипохондрические жалобы. Стоит присмотреться, нельзя же так отсутствовать в разговоре из-за несносных мигреней. Надо заставить себя возвращаться, не то этот слабовольный рамолик натворит ерунды в комнате. И тётки нет как назло… |