Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 122 – Галина Калинкина

После окончания службы, когда в высокие стрельчатые окна бил свет снега и солнца, когда народ с просветлёнными лицами расходился, Виту возле притвора отыскал Лавр. Рядом с ним стоял щупленький человек с бесцветными глазами и улыбался, в руках держа школьную указку. Знакомились: Вита – Павел. А к ним уже направлялись давешний юноша-свеченосец с отцом-протодиаконом, лицами схожи. Юноша поклонился Лавру с Павлом и отошёл. Вита беспокойно озиралась по сторонам, ища кого-то.

— А ты, дочка, не тушуйся. Не так ещё бывает, – ободрил протодиакон. – Ты приходи. Всё сполним с тобой.

— Я не боюсь. Смешалась просто.

Вита заметила нахмуренный лоб Лавра, недоумение в глазах его и одновременно, кажется, обиду за прохладное знакомство с приятелем, какое, будто бы не трогает Виту вовсе.

— Случилось что? – по-родному взглянул в глаза Лавр.

— Как Вам пение клироса сегодня? – Павел сам принялся завоевывать внимание растерянной девушки. – Мы на спевке всего дважды и собрались в ту седмицу. Но вышло неплохо вроде. Я собираюсь жить в те времена, когда псалмы будут давать по радио, а на клиросе станут петь в рупор такой с моторчиком.

— Славно, если не доживу, – протодиакон рассмеялся словам головщика.

— Простите, – Вита протиснулась между Лавром и протодиаконом и направилась к скамье на «мужской половине», где разглядела «ворона» в зипуне. Вслед ей смотрели трое мужчин. Вита опустилась на лавку рядом.

— Позволите говорить с Вами?

— Во! С Вами… Говорю, не наша.

— С тобой, братец. Выслушай.

— Ещё слушать тебя. Задом к алтарю стоишь! Ты села-то как?!

Вита сидела по привычке нога на ногу. Опустила ноги, одёрнула юбку к низу.

— Ты может и чулки в кружевах носишь?

— Я возвращаюсь. Понимаешь, возвращаюсь. Я год в храм не ходила. Ты можешь такое понять? Мне трудно.

— А чего тебе меня жалобить? Ты к кому сюда пришла? К Богу? Вот Ему и жалься. Вот перед Ним и стой, как полагается. Но если всё же наша, ты ходи и дальше. Вот завтра на часы придешь?

— Служба у меня завтра… в приюте.

— Во! То-то и оно.

— Приду. Приду на часы. А потом в приют. Успею.

— Поглядим.

«Ворон» голос смягчил и косил уже чёрным глазом не так злобно. Подошёл к ним протодиакон. Садиться не стал. «Ворон» и Вита поднялись.

— Калина Иваныч, сказать чего хотел?

— Так чего сказать, Ляксей Ляксеич, вроде дела у нас сносные. Сегодня вон сколько народу набежало.

— Так ты говоришь, с улицы таскаем?..

— Обознался. Спутал.

— Так ты говоришь, щепотников водим?

— Наша она. От рождения старообрядка.

— А…ну, то-то, «начётчик». Закрывай храм. Теперь до Малой Вечерни не будет никого. Да проверь, всё ль загасили.

«Ворон», погромыхивая на ходу связкой ключей, пошёл осматривать кругом.

— Натерпелась? Ты, дочка, прости его.

— А кто он?

— Сторож.

— Так пристыдил меня. Так усовестил. И поделом мне.

— У тебя всё равно над ним верх. Открою, чтобы ободрить. Он-то перекрещенный из никониан, миропомазанный. Да и душевно нездоров, наш Калина-то. Вот и кидается. А по началу сколько мы с ним намучались…ээ… Но не то печально. Две тыщи лет прошло, а всё одно: когда этот сын твой, расточивший имение своё с блудницами, пришел, ты заколол для него откормленного теленка. Теперь вот ревнуют, как кого принимают: «без эпитимьи». Прости его, дочка. Идёмте все, а то затворят ворота-то.