Книга Лист лавровый в пищу не употребляется…, страница 118 – Галина Калинкина

Спор Леонтия Петровича с газетой прервал звонок в прихожей. Феня вернулась, должно быть. Но в дверях стоял незнакомый субъект странного вида: в барашковой каскетке, в чусочовом костюме шик-маре, в полудохе нараспашку, белых лаковых штиблетах. Каскетка по глаза натянута. Что за необычный персонаж… И при слове «необычный» всплыл в памяти Черпаков с его просьбой о приёме на дому человека, не захотевшего раскрывать своё имя. «Персонаж» надолго застыл у зеркала, приглаживая волосы, взбившиеся под головным убором. Хозяину пришлось кашлянуть в кулак, возвращая внимание гостя.

В кабинете заговорили о публичных людях, о непристойной патологии, о врачебной тайне. Гость развил теорию наследственной предрасположенности в третьем поколении подхватывать «стыдные болезни». Профессор пытался остановить экзерсис.

— Э… Батенька, погодите…

Гость не унимался.

— Голубчик…

Тщётно.

— Дружочек…

Когда порядком надоело словоблудие посетителя, профессор гаркнул, как капрал в казарме:

— Снять штаны!

— Пардон! Я смущён…

— Ложный стыд.

— Нельзя ли поскорее покончить.

— Вам нужно быстро или хорошо?

После осмотра пациента, пока тот натягивал брюки на кальсоны без гульфика, профессор выписывал мазь по рецепту.

— Получите в провизорской. Будете применять согласно сигнатуре. Пока слабая форма. Если обострится, сразу ко мне.

— Скажите, а как повлиять, так сказать…зуд, неловкость…

— Меньше острого, меньше алкоголя, меньше табаку. Больше движений, моцион, променад. Снижать вес. Избегать запоров, последите за дефикацией…и…э…ну уж даже не знаю, как выразиться…сношения…

— Я понял Вас. Уменьшить.

— Не столько уменьшить, сколько…

— Профессор…

— Вот-вот, товарищ. Нравы. Пока ничего страшного. Начальная стадия. Но! Если ешё… тогда придётся вправлять выпадение.

— Напрасно Вы, доктор. Как Вы могли подумать.

— Как мог, так и подумал.

— Гонорар.

— Оставьте там.

Профессор указал рукой на секретер.

Через три минуты чесучовый костюм, белые лаковые штиблеты, полудоха и барашковая каскетка покинули профессорскую квартиру. Эскулап тщательно мыл руки и сетовал, что почти за тридцать лет стажа так и не научился брезговать, как Феня говорит – гребовать, некоторыми, нет, не болезнями, а типами. В прихожей снова раздался звонок.

— Ккажется, от нас вышел ппосетитель. Тты стал принимать на дому? – Костик обнял отца.

— Да, пациент по протекции. Проходите, накормлю оладьями.

— Пожалуй, не откажемся. С холода особый аппетит, – Лавр улыбался, поклонившись Леонтию Петровичу.

— Ппочему не в лазарете? Ччто-то серьёзное?

— Заурядный почечуй. Проходите, самовар поставлю.

Профессор направился в кухню.

— Котька, ты узнал его?

— Ккого? Ппациента?

— Ну да.

— Ннет.

— Ну, правда, в таком наряде его признать трудно.

— Чего ттемнишь?

— Первый раз вижу его без рясы.

— Дда, кто он?!

— Руденский.

Снег лёг.

Снег плотно лёг на землю.

Снег лёг на сырую землю, стало быть, надолго, навеки, навсегда. Зима есть праздник обновления. Зима есть вечность, закат жизни. «Зима хощет быти». Город умолк, укутался, разбух. Снег слепил, очищал, оскоплял. Снег разъединял, сгоняя людей с улиц. Снег загонял людей в укрытие, удерживая у печей.

В доме Лантратовых пока сносно сохранялось тепло.

Липа ходила по комнатам в овечьих чунях и безрукавке поверх плотной сорочки. Вита надевала шерстяную кофту цвета морской волны, необычайно идущую её русым косам. Лавр дома не мёрз; сам себе стирал и утюжил сорочки. А на дворе расчищал и прокладывал дорожки к саду в одном лишь своём шотландском свитере. Рубил на чурочки доски и корни деревьев, полученные по наряду от института Виты, пытаясь разгадать, что же сломали. Заходил с воздуха разгорячённым, оживлённым радостью простого труда. Таскал чурки к кухонной печи, складывая штабелями вдоль стенки. Свитер, намокший жаром тела и снегом, сушили потом на железной печке в ванной комнате. Вместе с выздоровевшим Даром озаботились утеплением оконных рам. В сарае отыскали мох из старых запасов. Замшили три окна зала, окно кабинета, окно спальни Виты и, шестым, окно кухни, выходящее на террасу. Окна девичьей, теперешней Липиной, и бывшей детской, какую нынче занимал Дар, смотрели на внутреннюю веранду, полную свежего воздуха, но всё же не уличного холода. Одна лишь библиотека – проходная – не имела окон. Работа шла споро и весело. Липа оглядывая сделанное, любопытничая, нахваливала обоих: «рукастыя». Не удалось лишь вставить рамы на крыльце флигеля, замазки теперь нельзя достать. И рамы так и оставались, прислоненными к балясинам, с тех пор, как их выставили без хозяев. Может, украсть пытались? Крылечко флигеля вьюга заметала каждую ночь. С утра Лавр разметал занос с дощатого пола, ночью вьюга снова покрывала крыльцо в цвет двора и сада. Липа опасалась – «упрут рамы-то» – но и она не извернулась добыть замазки на базаре.