Книга Прекрасные маленькие глупышки, страница 61 – Оливия Хоррокс

В пустом холсте есть что-то волнующее. Эта пустота будто смотрит на меня и предлагает множество возможностей, от которых захватывает дух. Это мой первый конкурс — и первый шанс показать публике, чего я стою. Я подняла кисть, но вдруг, поддавшись сомнениям, задержала ее в воздухе. «Ладно, пусть краски сами создают историю», — подумала я, и внезапно все стало удивительно простым. Каждая картина начиналась для меня одинаково — в момент, когда я прекращала паниковать и позволяла себе быть просто сосудом для своего искусства, из которого оно свободно выливалось на бумагу или холст.

Я начала с плавных линий, намечая форму волн, экспериментировала с геометрическими фигурами и пробовала разные цвета. В голове звучала фраза, сказанная Александром во время нашего пикника в заброшенном руднике: «Никто и не думает остановиться и взглянуть себе под ноги…» Его слова запали мне в душу, и теперь я лихорадочно воссоздавала геологические структуры, которые делали Корнуолл столь привлекательным. Я хотела бы, чтобы мое изображение бухточки отличалось от всех остальных, чтобы мое произведение на подсознательном уровне было понятно каждому зрителю, чтобы оно пробуждало в людях чувства и воспоминания!

Я работала над картиной, пользуясь каждой свободной минутой: в перерывах между занятиями, а также поздними вечерами, когда все покидали свои мольберты и в студии становилось тихо. Моя уверенность постепенно крепла. С каждым слоем краски все сильнее выявлялся мой собственный стиль; каждый мазок кисти упрочивал мою связь с пейзажем, с которым я уже совершенно сроднилась, и после двух недель тяжелого труда он наконец был завершен.

Когда поздним вечером, накануне крайнего срока сдачи, я положила кисть, мне казалось, будто я вышла из тумана. Я обошла студию — она пустовала. Взглянув в окно, я увидела, что уже наступила ночь, и вдруг почувствовала, как сильно болит все мое тело. Я сжала и разжала кулаки — онемевшие пальцы просили отдыха, покрутила шеей — маленькие косточки в позвоночнике захрустели. Измученные глаза отяжелели от напряжения, но на лице сияла широкая улыбка. Отступив назад, я с гордостью осмотрела свою картину. Впервые я ощутила себя настоящей художницей — и, возможно, наконец-то своей в этом месте.

Ко дню вечеринки в саду моя уверенность в картине несколько ослабла. Я наблюдала за тем, как работы моих однокашников грузили в большой фургон, чтобы увезти в Эбботсвуд-холл, и осознавала, что конкуренция будет жестокая.

— Скажи, зачем мы ввязались во все это? — проворчала Нина, когда мы шли через двор к величественному особняку. Она спотыкалась, так как надела парадные туфли на высоких каблуках.

— Потому что такой шанс выпадает раз в жизни! — напомнила ей Бэбс, одернув подол своего платья. Легкий бриз играл ее короткими каштановыми волосами. — Только подумай, с какими людьми мы сегодня познакомимся! И возможно, поедем потом в Лондон и поборемся за стипендию Королевской академии!

При мысли об этой стипендии у меня сжалось сердце. Теперь, когда начал оформляться мой собственный стиль, мне стала невыносима мысль о том, чтобы отказаться от всего этого. Если я сумею доказать родителям, что могу жить самостоятельно, — и особенно если получу поддержку Королевской академии, — то, вероятно, они не станут настаивать на помолвке с Чарльзом? Ведь я только начала разбираться в себе и понимать, чего хочу от жизни. Вспоминая о доме, я больше не ощущала, что это мой дом. Это словно память о прошлом, слегка размытая и смазанная — по сравнению с нынешней реальностью!