Книга Черный Спутник, страница 67 – Елена Ермолович

— Надышитесь, помрёте, – мрачно предрёк Мора.

— От этого – нет, – легко отмахнулся папи, – это всего лишь клей для моей фарфоровой челюсти.

— Для чего?

— Ты клеишь гуттаперчевые ноздри на место вырванных, а я вынужден подклеивать регулярно свои фальшивые зубы.

Папи кивнул на стакан, в котором жемчужно мерцала арочка столь знакомых Море зубов, с такими клычками, как у кошки. Папи улыбнулся, почти не разжимая губ.

— А что во рту осталось? – спросил непосредственный Мора. – Штырьки?

— Корешки. Лучше тебе не видеть. И мне бы лучше не видеть, не рвать сердце, да надо. Хирург мой навеки утрачен, приходится всё самому, самому. И знаешь, странная закономерность – когда поёшь, клей отчего-то скорее сворачивается.

— Иллюзия.

— Давай проверим… – Папи взял свою колбу щипцами и вознёс над огнём. – Спой что-нибудь. Я знаю, ты можешь не хуже меня.

— Был жених, король Луи,

Но он оказался слишком хорош.

А гвардеец Шубин –

Он то, что нужно… – пропел Мора вполголоса по-французски, и клей в склянке благодарно взбурлил.

— Вот видишь! А что за песня такая, откуда?

— За эту песенку мне ноздри в Москве и вырвали, – сознался Мора. – А чья она, да бог весть. Вроде бы пажа Столетова творение.

— Ты возненавидишь меня, если я признаюсь тебе, кто в самом деле её автор, – папи чуть притушил пламя и повыше поднял колбу над огнём, – пиит Столетова только получал за неё кнута, оттого что перевёл на русский, но я почти не знаю по-русски и не помню, что из этого вышло. А французский оригинал – он мой.

— Всё вы врёте, – не поверил Мора.

— Как знаешь. Ну вот, ещё почти час клею предстоит коптиться. Заменишь меня попозже, когда устанет рука?

— Штатив поставьте.

— Сломал…

Мора усмехнулся и взял у папи щипцы его и колбу. Ему даже нравилось, когда папи весёлый и добрый, редкая удача в сравнении с всегдашней меланхолией.

— А тяжело вставные зубы делать? – спросил любознательный Мора.

— Тяжело только собственные зубы подпиливать и вытравливать мышьяком, – проговорил папи, припоминая. – Целый год, наполненный болью и флюсами. Содрогаюсь, как вспомню. Зато, когда за мною пришли, я снял с себя всю эту фарфоровую роскошь, и явился в крепость а-ля натюрель. Папа нуар как увидел эти жалкие корешки, столь впечатлился, что на радостях не велел меня пытать. Мы были соперники с ним, два первых петиметра, даже заказывали платья у одного портного. И тут эта жалкая картина – он решил, что мне выбили все зубы при аресте, благо крови и в самом деле было на мне изрядно.

— А папа нуар – это кто?

— Ушаков.

— А-а… А покажите корешки?

— Ни за что! – и папи даже прикрыл рот ладонями.

Он присел на подоконник, на самый краешек, как бабочка на цветок, раскрыл табакерку и приложился опять к своей отраве, каждой ноздрёй по разу. Глаза его вспыхнули, заблестели. Мора сказал укоризненно:

— Папи, вы губите себя.

— Не зови меня так, я не римский понтифик. У меня есть имя.

Он убрал табакерку, обнял себя за плечи и неотрывно глядел на огонь – как тот танцует.

— Мне не выговорить ваше имя, – пожаловался Мора.

— Зови краткой формой – Рене.

— Это женское имя.

— Дурак! Рене Анжуйский, Рене Картезиус… Что они тебе, дамы?

— И отчего вы, остзеец, вздумали именоваться по-французски?

— А отчего ты, француз, именуешься цыганским Морой? Прихоть, игра ума. Да и выбора у нас, тогдашних, не было никакого – или по-французски изволь, или по-русски, а я русский язык не терплю, да и нет у них в именах ничего похожего. Вот Роман, ну представь – и это был бы я…