Книга Саломея, страница 46 – Елена Ермолович

— Выходит, обер-гофмаршал продаёт свою метрессу — цесарскому послу?

— Уступает, но на время и задорого. Зато посол — отныне воск в его руках. Ты же поедешь сейчас домой? Я тоже вернусь пораньше, расскажу тебе, как там всё устроено и что придётся делать. Был ты прежде в театре?

— Я был лекарем в придворной труппе, — вспомнил доктор, — и, конечно, бывал за кулисами. Вправлял балеринам вывихи и заглядывал в горло оперным певицам. На одну так загляделся, что даже пришлось жениться.

— Ого! Тогда ты не потеряешься.

— Я буду ждать тебя дома.

Ван Геделе поднялся, надел шубу, шляпу, взял в руки саквояж и трость. Перчаток нигде не было. Вот где оставил?

— Хорошо, я приду и выдам тебе букет подробнейших инструкций… — Аксёль умиротворённо и задумчиво принялся натачивать кольцо на длинной ручке, страшно было подумать, для чего надобное. — И вместе посмеёмся…

— Ну, до свидания, учитель! — Доктор шагнул к обитой железом двери. — Я, кажется, оставил перчатки в морге, пойду, заберу.

— Погоди!

Кат вскочил, отбросив страшное кольцо. Но поздно — доктор уже вышел, и лёгкие шаги его слышны были по коридору — всё дальше и дальше. Аксёль выругался, даже плюнул в сердцах и побежал за ним — но, увы, пришлось запирать дверь пытошной, и кат изрядно отстал.

Доктор, играя тросточкой, танцующим шагом спустился по лестнице в подвал — звонкое эхо как будто передразнивало, высмеивало ритмический рисунок его шагов.

Солнце только взошло, и розовые робкие лучи вползали, змеясь, под потолок морга из низких окон, смешиваясь с жёлтым светом свечей.

«Откуда свечи?» — удивился доктор, ведь они ушли с Прокоповым, и в морге оставался только мёртвый распопа.

Впрочем, распопа был на месте… Доктор спустился ниже — и его увидел. Покойнику — нелепый каламбур — не поздоровилось. Грудная клетка его была раскрыта, как матросский рундук, являя миру немудрёное содержимое в свете тех самых свечей. В головах у покойника как раз стоял тройной подсвечник. Внутренности в дрожащем свете мерцали, как жемчуга в шкатулке. Два человека, с ног до головы в чёрном, в блёкло-выцветше-чёрном, как у монахов или у шпионов, по очереди доставали из мёртвого тела эти жемчуга и безмолвно рассматривали. Оба они были в масках и в платках, скрывающих нижнюю часть лица, и в монашеских капюшонах, и в перчатках — не было ни вершка неприкрытой кожи. Они одновременно повернулись к доктору от своих сокровищ, и один кивнул, а другой отчего-то зашипел, как змея.

— Я всего лишь за своими перчатками!..

Ван Геделе сошёл в морг, обогнул труп и две замершие чёрные фигуры, взял с колоды перчатки, вернулся на лестничные ступени, поклонился… И всё. Мол, простите, если потревожил.

Господа переглянулись и снова принялись копаться во чреве покойника, будто никакого доктора в морге уже не было. Ван Геделе пожал плечами и взлетел по ступеням.

И столкнулся с Аксёлем — на самом верху, на повороте коридора.

— Уф, не успел, — вздохнул Аксёль.

— И что ещё делается в крепости, о чём я не знаю?

— Я не успел тебе сказать… — Аксёль обнял его за плечи и повёл по коридору, оглядываясь на солдат, кое-где дремлющих перед дверьми. — Ты понимаешь по-французски? А то по-русски и по-немецки здесь все знают.

— Я-то понимаю, удивительно, что ты…

— Я дворянин, — уже по-французски продолжил Аксёль. — Много пил, играл, убил человека на дуэли. Я был даже кулачным бойцом, прежде, чем принят был в каты. Но сейчас мы же не обо мне говорим.