Книга Саломея, страница 31 – Елена Ермолович

Цесаревна Лисавет приходилась Волынскому давнишней патронессой. Когда жив был царь Пётр, и Лисавет была у папеньки любимая дочка, Артемий Петрович всячески заискивал перед девочкой, просил её в письмах «о материнской милости». Он присылал из Астрахани осетров для неё в причудливой двенадцатизвёздной чешуе и на балах танцевал — и с нею, и с матерью её, императрицей Екатериной. И первую невесту для князя Волынского сосватали когда-то именно матушка Екатерина и её преданный секретарь, Виллим Иванович Монц.

Пётр умер, умерла Екатерина, и звезда балованной дочки мгновенно закатилась. Но Артемий Волынский остался верен прежней дружбе — просто от того, что запас карман не трёт. И, как старый картёжник, он знал, что козырем может когда-нибудь да сделаться любая карта.

А для Лисавет он был талисман, человек из детства, из le règne de papa, и всем своим видом напоминал о прежней воле, о всём хорошем, что было и прошло. Ведь нынешняя воля её была — муляж, как те восковые яблоки в вазах, ничего не значила, ничего не стоила, ничего не обещала.

— Во всём ты, батюшка, нашего герцога повторяешь, — цесаревна вышла к гостю, ещё сонная, с чуть припухшими веками, округлая и грациозная, словно английская глазастая кошка. — Где он, туда и ты. Он ко мне повадился хаживать — и ты зачастил. Верно говорят, что скоро везде ты его заменишь. И не только со мною рядом…

— Дайте угадаю… — Волынский поцеловал протянутые к нему пухлые, с младенческими перетяжками, руки. — Тот недавний санный след, что пролёг от вашего дома, он от саночек посла Шетарди?

— Как в воду глядишь! — рассмеялась Лисавет. — Примчался раненько, разбудил нас. Садись, Тёма, в ногах правды нет. — Она уселась в кресло и жестом пригласила гостя в соседнее. — Ты свои мне сплетни расскажешь, я тебе — те, что Шетарди для меня в клюве принёс.

— Я сплетенками небогат, — притворно вздохнул Волынский, — всё больше по политике, а вашему высочеству она скучна. Вот разве что… Принц Антон Браунгшвейгский с тех пор, как юная принцесса Анна предпочла его юнгер-дюку Петеру Бирону, на радостях демонстрирует при дворе дерзостную фронду. Герцог наш не переносит чёрного цвета — так принц Антон который день при дворе в чёрном. И так забавно рычит, когда ему напоминают про придворный регламент!.. Мол, отныне регламент ему не указ.

— Признайся, Тёма, ты его вдохновил?

Артемий Петрович потупил глаза, невинно поднял брови, давая понять, что да, но не произнося вслух.

— А у меня сплетенка тоже про герцога, — проговорила цесаревна, — сплетенка-загадка. Вот послушай. Шетарди, едва лишь вручил свои грамоты, устремился дружить с нашими высокими персонами — Бироном, Мюнихом и Остерманом. Остерман, конечно, сразу от него спрятался и слугам велел говорить, что он болен. Мюних тоже не стал с послом разговаривать — на львиную долю оттого, что по-французски он не понимает, хоть и врёт всем, что понимает в совершенстве. Наш Шетарди желал говорить без переводчика, тет-а-тет двигать профранцузскую политику — и фельдмаршал подобной интимности не сдюжил. А вот герцог… Он ведь дружит с де Барантом, и всем пересказывал роман Кретьена де Труа, и шепчется по углам с Лёвенвольдом — тоже по-французски. Но когда посол разбежался к нему со всею своею любовью — герцог сказал только, по-немецки: «Я совсем не знаю вашего языка», — повернулся на каблуках и был таков. Вот что это было, Тёма?