Онлайн книга «Саломея»
|
— Может, оставишь мне его, как часть моего роялти? — спросила она осторожно. — Я слышала, с таким ходила сама госпожа Тофана. — Оттого и не оставлю. — Цандер сдвинул на перстне камень и проверил — потайное отделение было пусто — надел на палец и тут же поверх натянул перчатку. — Слишком приметная игрушка. За вашу услугу господин Арно передаёт вам кое-что другое. Дайте же вашу ручку! Мадемуазель протянула ему крошечную, совсем детскую пухлую ручку, и Цандер надел на зострённый мизинчик бриллиантовый тяжёлый перстень, свободно повернувшийся на пальце. — А остальное? — надулась мадемуазель. — Как только услышу, что кое-кого отпевают, и я у вас, — подмигнул Цандер. — Сами знаете, граф Арно недоверчив к людям, придворная служба не прощает простодушия. — Придворная служба совсем его затянула, как трясина — я почти его не вижу… — Детское личико Моны помрачнело, узкий лобик наморщился. — Отчего он больше не бывает в Париже? — Должно быть, боится, что в окно его кареты залепят сырым экономическим хлебом, — предположил Цандер. — Мадам Помпадур, говорят, недавно прилетало. — Он слишком ничтожен, чтобы в него кидаться хлебом, — рассмеялась мадемуазель, — пусть приезжает и не боится. — Я ему передам, — прошептал Цандер. Мона хотела что-то ещё добавить, но собеседника её больше не было, пропал, испарился. Цандер Плаксин уже бежал вниз по каретному развороту, мимо нарядных экипажей, мимо ливрейных слуг — тонкий, бледный, неприметный. Ему предстояло проделать путь в обратном направлении — мимо Лувра, по мосту Менял, мимо Консьержери, в столичный дом его хозяина, графа Арно. Парижский сырой декабрь собрался с силами и разродился снегом — белые хлопья посыпались с небес, как раз когда Цандер сбегал на набережную с моста Менял. Снежные осы так и стремились под шляпу, норовили залепить нос и глаза. Цандер разбежался, заскользил по мокрому снегу и сослепу в снежной гуще едва не врезался в статую перед костёлом. — Рutain d’ange! Дурацкий каменный ангел поставлен был, да что там — воткнут — на самом его пути, как будто ему, Цандеру, назло. Болван каменный звался Габриэль, тот самый, что когда-то — благовещения, равновесия — и в придачу ко всему имел на постаменте и остзейский, Врангелей-Розенов, девиз: «Nihil time nihil dole». Ничего не бойся, ни о чём не жалей. И Цандер раз за разом натыкаясь по пути на крылатую растопырку — не боялся, но, увы, всё-таки жалел невольно, обо всём, что было и ушло. Цандер нащупал ключ в кармане, отряхнул от снега лицо, вернее, уже умылся снегом, задрал голову, взглянул на окна, и глазам не поверил. Три графских окошка светились сквозь метель, уютно и мягко. Огоньки нескольких свечей тепло мерцали в окнах гостиной, и дымок растопленной печки робко завивался над графской трубой… «Неужели пожаловал?» Но нет, не было ведь ни кареты, ни слуг, значит, и не Арно. Кто же тогда? Цандер взошёл по ступеням, громогласно брякнул об дверь кольцом. Послышались шаги по ту сторону двери — лёгкий танцующий шаг немолодого самоуверенного человека. Цандер многое мог понять о персоне по одному лишь ритмическому орнаменту её шагов. — О, Цандер! — Леталь! — Так меня больше не зовут. Нарядный сероглазый господин отступил от двери, пропуская Плаццена в дом, бережно притворил за ним створку и повернул в замке ключ. |