Книга Саломея, страница 169 – Елена Ермолович

— Вы знаете, куда глядеть, коллега, — похвалил Якова хозяин дома.

Фишер пригласил к себе отца и дочку Ван Геделе, конечно же, чтобы вблизи посмотреть на дочку. Убедиться, что она — не то. И при первом же взгляде утратил к девочке весь интерес. Увы, на эту малышку не имело смысла делать ставок.

— Что это за камень? — спросил у Фишера Яков. — Чей он?

— Сей артефакт новинка… — Фишер понизил голос. — Иссечён мною лично, третьего дня, при вскрытии…

— Не продолжайте, понял, — Ван Геделе прекрасно помнил, чьё тело вскрывал лейб-медик третьего дня. И знал, чем больна была государыня — выходит, именно этот кристалл «рос в ней и рос, и дорос до сердца». — А чей платок?

— Платок его сиятельства графа Толстого. Им сей тёмный господин изволил удушить бастарда Марии Кантемир, в году двадцать четвёртом.

Это Фишер проговорил вполне громко, не боясь, что Оса подслушает. Впрочем, девочке было не до него ни капельки — она обходила и обходила кругом циклопа в стеклянной банке, чёрного то ли от природы, то ли от удушья.

— А прутик? — Якову забавно сделалось, ведь подобные прутики видел он в арсенале Аксёля и знал, для чего они надобны. — Где этот прутик побывал?

— Нигде не побывал, — вздохнул наигранно Фишер, — не успел. Кронпринц Алексей едва увидал сей раскалённый предмет, стремящийся к его афедрону, как побледнел и помер.

— А медальон?

Яков взял в руки последний экспонат, драгоценный медальон.

— Не открывайте!

— Отчего же?

— Вам сделается горько.

Ван Геделе, конечно, тут же открыл. И увидел на одной половинке — портрет собственной дочери Осы, вернее, точно такого же черноволосого толстого мальчика. В воротничке, подпирающем щёки, так, что подбородков делалось не один, а два. А на другой стороне медальона — пятиконечную золотую звезду, la mulette endente de or. В геральдике — знак третьего в роду сына.

— Чей это портрет? — спросил Ван Геделе, внутренне боясь угадать.

— Сей медальон выронил на лестнице Летнего дворца в году тридцать четвёртом посол и обер-шталмейстер Карл Густав Лёвенвольд. Какой же он был кавалер, последний из греческих богов, прекрасный конквистадор с фрески Андреа дель Кастаньо, совершеннейшее чудовище…

— Отчего вы не вернули ему пропажу? — перебил Яков.

— Полковник Лёвенвольд птицей слетел по той лестнице, да и отбыл навсегда из Петербурга в родовое своё имение и вскорости помер. Я пробовал отдать медальон его брату, но тот лишь отмахнулся: «Ах, оставьте себе. Противно смотреть, какой я тут толстый». Хотя сколько здесь ему — одиннадцать, десять? Совсем дитя. Детишки и должны быть пухленькие.

Ван Геделе невольно скосил глаза на Осу, потом опять вгляделся в миниатюру. Да, теперь он куда лучше.

— Я же говорил, что вам сделается горько, — мягко напомнил Фишер, — но вы не послушали.

— Нет, коллега, — покачал головой Ван Геделе и закрыл медальон с таким звуком, будто в ознобе клацнули зубы. — Хоть имя моё и Яков, я давно не борюсь с ангелами. Бросил это дело — по причине полной безнадёжности предприятия.

Траур по императрице не дозволял ночных санных катаний, но ты же сам сказал, регент: «Можешь делать, что вздумается». И саночки летели вдоль реки, и пар поднимался над крошечной печкой в ногах у Лисавет, и щёки цесаревны пылали — от собственной смелости, от ветра, от предстоящего неизбежного счастья.