Книга Саломея, страница 165 – Елена Ермолович

— А что же ваша супруга? — напомнила Лисавет, не отнимая руки — герцог так нежно её целовал.

— У нас, у лютеран, брак не есть таинство, — напомнил и герцог, — а значит, я смогу легко развестись.

А ведь Бинна твоя, мой друг, католичка, папская гадючка. Так ли? Но Лисавет не стала спорить, с неохотой вынула руку из его руки, села в кресло и гостя пригласила — садись. Он опустился не в кресло рядом, но на паркет у ног её. Выучен тёткой, дрессирован. Хорошо, что цесаревна благоразумно удалила слуг.

— Страшно мне, Яган, Иван мой Карлович, — призналась Лисавет совершенно искренне. — Мюних был на днях у меня, монастырём стращал. Мол, высуну нос — и тотчас меня в железа.

— Он всех пугает, этот муравьиный лев, — рассмеялся герцог, — пугает, да никому не страшно.

Но смех его прозвучал, как натянутая, рвущаяся ткань. Впрочем, он же ещё был болен, голос звучал с хрипотцой, и остро торчали скулы, и тени под глазами, глубочайшие, чернейшие, замазаны были кое-как белой пудрой.

— Мне страшно, — возразила Лисавет.

— Не бойся, Лизхен, — он положил подбородок на её колено и глядел снизу вверх, как гончий пёс на хозяйку. — Ты уже свободна, осталось малость. Лишь обвенчаться, и мы станем с тобой, как ты хотела — соправителями, равными в своей власти. И ты сможешь, как при папеньке твоём, делать что пожелаешь и брать что захочется. Хоть весь хор Казанского собора.

Лисавет хихикнула, и он обнял её ноги, пальцами проведя по щиколоткам.

— Ты не так уж прост и не так в меня влюблён, как желаешь казаться.

— Отчего же, Лизхен? Можешь исследовать моё сердце, как в той балладе, пронзив его зеркалом, и ты увидишь. Ничто в этом мире не заставит мои чувства померкнуть.

— Оттого, что эти чувства — алчность и властолюбие.

— И гордыня, и сладострастие, — прибавил искуситель, и пальцы его побежали под платьем по чулкам выше и выше. — Долго ли будут гулять твои слуги, принцесса? Успеем ли мы?

— Выразить друг другу соболезнования? — Лисавет встала с кресел и протянула ему руку, помогая подняться. — Успеем. Идём, дружочек, душа моя.

После всего они разложили на паркете кокетливые траурные платья, её вымоченный в желчи «робе де парад» и его маренговый кафтан в серебристом шитье. И переплели рукава — обручение, пускай пока хоть такое.

Слуги гуляли, но фельдмаршалов шпион притаился в спальне за печкой и многое слышал, а кое-что и увидал. И это тайное переплетение двух траурных рукавов — углядел. И тем же вечером подробнейше доложил своему господину. Фон Мюних так разозлился от известия о помолвке, что вместе с гонораром отсыпал шпиону ещё и плетей.

Утешение для персон, неуверенных в будущем, да и в себе — астрология, нумерология, карты тарот. Вслушиваешься в обещания фигур, чисел и светил, и кажется дураку, что вот и определённость, вот и грядущее, отчётливо видимое и оттого уже и не страшное.

С недавних пор дюк Курляндский каждую ночь всходил на чердак в императорских покоях, и глядел в телескоп. Всё равно не спалось. А если спалось — чёртов Тёма Волынский проступал во всех снах, как кровь из раны, изящный, нарядный, и с собственной головою в руках, как у Дионисия Парижского. И голова, мерзавка, шептала, смеясь; «Балтазар, мене, текел, упарсин». Стоит ли ложиться спать, чтобы глядеть во сне на такое?