Книга Саломея, страница 153 – Елена Ермолович

Ливен согласно кивнул и вышел.

«Не её смерть была, твоя».

Доктор Ван Геделе женился на Аделине Ксавье.

Пастор, бироновский Фриц, поженил их очень быстро. Святой отец торопился, опаздывал, глядел в сторону и на дверь, ведь уже в десять пополудни ему предстояло исповедовать хозяйку, герцогиню Бинну. Пастор отбубнил положенное, досадливо моргая, выслушал их клятвы и улетел. Кажется, Яков ещё и не надел Аделине кольцо на палец — когда пасторская карета, звеня бубенцами, уже откатилась от крыльца.

Доктор поцеловал невесту, и невеста тотчас поцеловала его в ответ сама.

— Папи, я спать, — решительно объявила тем временем Оса, и Лукерья, усмехнувшись, повела девочку укладываться.

Брачная грамота, со скрупулёзно расписанными молодожёнскими финансами, лежала на столе. Тёплый воздух от печки заставлял её дрожать, как живую. Печь топили… Было уж лето, но столь холодное — в оврагах по сей день лежал снег, и в реке ещё плавали кристаллики льда. Ледяное лето, передёрнутое ознобом то ли от сквозняков, то ли от предчувствий.

— Вы же не уедете сегодня в свой дом? — спросил доктор, удерживая в своей Аделинину руку.

— В первую же ночь? Конечно же, нет, — рассмеялась его жена. — Вы и вправду чересчур либеральны. Пойдёмте спать.

Пойдёмте спать… Отчего-то ему до последнего не верилось. Яков, наученный и измученный прежним горьким опытом, этот свой брак не удерживал в кулаке, напротив, отпустил, как бабочку на раскрытой ладони, хочешь — лети.

А она осталась.

За окном ветер гнал небывалые летом снеговые тучи, и собаки лаяли за околицей. Удивительно, что ночной этот собачий перелай, перекличка почему-то звучит умиротворяюще и утешно для тех, кто слушает её из дома, из постели, из-под одеяла, сквозь подступающий сон.

— Как славно лают, — сказала и Аделина, прижимаясь к мужу. — Как будто желают спокойной ночи.

Яков обнял её, поцеловал трепещущие прикрытые веки. Не верилось… Ему и прежде в жизни попадались невинные девицы, но ни на одной из них он доселе не был женат.

Поздней ночью, почти под самое утро, приехала карета из крепости. В карете обнаружился приятель Сумасвод. Он взбежал на крыльцо, звякнув шпагой, и забарабанил в дверь. Збышка, от холода в ночном колпаке, отворил ему и тут же кликнул хозяина.

— Кто помер у вас, что ты примчался? — доктор вышел на крыльцо уже одетый, раскрыл табакерку, предложил гостю. — Или очередного запытали по волынскому делу?

— Всё — волынское дело, — кривенько ухмыльнулся Сумасвод, — конец охоте, завтра в восемь пополуночи казнь. Уже сегодня, выходит.

— А сейчас?

— Сейчас — язык иссекают главному фигуранту. Для того и доктор надобен, следить, чтоб жертва кровью не истекла, прежде утрешней экзекуции.

— Погоди… Я вещи возьму и в карете поговорим.

Доктор вернулся в дом, взял саквояж и накинул плащ. О, хладное лето сорокового!

— Я в крепость, надолго! — крикнул в комнаты.

И шагнул за порог.

— Для чего ему режут язык? — уже в карете спросил доктор у Сумасвода. — Что за идиотическая новация? И почему в крепости, перед казнью, а не на эшафоте?

Сумасвод оглянулся в окошко, на кучерскую спину, и ответил, понизив голос:

— Он смелым оказался чересчур, главный фигурант. На допросе заявил, и при всех, при папе и при писарях, что не побоится на эшафоте обвинить, — голос стих до шипения, — дюка нашего, и во всех его грехах.