Книга Саломея, страница 122 – Елена Ермолович

— Это Остерман его зовёт? Говорят, они очень близки, — усмехнулся доктор.

— Андрей Иванович любит только свою жену! — отчего-то строго сказала Аделина. — Я три недели работала в их доме. Не говорите гадости. Нет, у моего начальника совсем другие обоже. Увы, не такие милые, как господин Остерман.

— Я, кажется, понял, кто это. И к чему вы рассказали мне о нём?

— Вы тоже зовёте меня в клетку, Яков. Вы красивый, и вы мне нравитесь. Но вы мужчина, и, получив меня в жёны, вы пожелаете сделаться моим полным хозяином. Я не смогу работать, а живопись — вся моя жизнь. Мне очень дорога моя жизнь, такая, какова она сейчас, как она устроена — заказы, уважение клиентов, их доверие. Я — это я, и мне не хочется вдруг сделаться в одночасье всего лишь приложением к мужу. Я, как и мой граф, не хочу в клетку. Даже и не побывав ещё в клетке — не хочу.

Яков с облегчением рассмеялся.

— Только-то?

Аделина сжала его руку коготками, подняла брови и сердито переспросила:

— Что?

— Я не запру вас в клетке. Вы будете и после свадьбы рисовать, и ваши средства так и останутся вашими. Я не стану играть в тирана. И прежде не играл. Спросите у Осы, как жили мы с её матерью. Я был даже чересчур либеральным супругом. Вы хмуритесь? Вы ревнуете?

— Вовсе нет! — покраснела Аделина.

— Мы даже составим брачный документ у лейб-нотариуса Банцеля. Или у Липмана — я не знаю, который из них справится лучше. И распишем, как по нотам, все наши с вами свободы. Это будет первый в Петербурге равный брак, нет, второй — после четы Лопухиных. Но эти, кажется, не составляли договора, просто условились.

— Я знаю и Банцеля, и Липмана… — задумчиво проговорила Аделина, словно читая про себя невидимую книгу. — Поговорю с обоими — насколько возможен такой договор.

— И откуда вы знаете их?

— Теперь вы ревнуете! Я рисовала обоим плафоны. Я же художница, Яков. И надеюсь ею и остаться.

Аделина повернулась к окну, не отпуская руки Ван Геделе. В доме напротив уже зажёгся свет, и девушки в пачках, потягиваясь по-кошачьи, разогревали мышцы. Казалось, они танцевали всегда, не ели, не гуляли, только прыгали в своём танцзале, как мухи в зимних рамах.

— Вы спросите нотариуса — для меня это да? — уточняюще переспросил доктор.

— Вы мне нравитесь, — прошептала Аделина, — не хочу вас терять. Но и себя не хочу терять. Да, наверное да. Поглядите, утро, а девочки-балетницы уже занимаются. И Дуська Крысина там… Густель Бирон дал ей от ворот поворот, ей, бедняге, теперь только прыгать и прыгать.

Рене Лёвенвольд зажмурился и чихнул, столь сладко и самозабвенно, что над локонами его поднялся столб золотистой пудры.

— Если ты страдаешь, я отодвинусь.

Лёвенвольд сидел на кушетке, а хозяин дома, Андрей Иванович Остерман, расположился совсем рядом в кресле-качалке. И лелеял в объятиях кота по имени Варвар, здоровенного и весьма пушистого — тут расчихаешься. Кот в объятиях пыхтел, и пел, и пух терял, как московский тополь.

— Хайни, я потерплю, — отвечал Лёвенвольд. — Я знаю Варвара, ты скоро ему наскучишь, и он сбежит. Он мизантроп, как наш месье Бирон, и подолгу никого не любит.

— Что ж, тогда продолжай.

Лёвенвольд устроился поудобнее, прежде чем продолжать. Сбросил туфлю, подтянул под себя ногу, обнял колено переплетёнными пальцами. Здесь, в доме Остерманов, он порою ощущал себя более дома, чем в доме собственном. Бардак, и весело, и легко, и не нужно держать лицо и строить из себя бог знает что, довольно всего лишь оставаться собою.