Книга Давай знакомиться, благоверный…, страница 4 – Эллина Наумова

— Опять с ровесниками не догоняю, мам.

— Разумеется. Потому что до сих пор внутренне со мной споришь, вместо того чтобы проникаться. Там ему сорок пять и ей сорок пять. Держится за него, чтобы в старости не остаться одной, терпит. А он полагает, будто ее все устраивает.

— Ясно, – откровенно поморщилась Анджела.

Вот уж не подозревала в матери столько цинизма. Будто она всю жизнь проституткой работала, а не… Господи, она же психологию брака преподавала и успешно продолжает! Да еще и частный прием ведет. Дочь расхохоталась. Мать молча ждала тишины, затем ехидно сказала:

— Можешь не объясняться и не извиняться.

— Я на миг приняла твои слова не за профессиональные выкладки, а, как бы это выразить…

— За навязчивую бытовую пошлятину. Нет, я в состоянии и не в житейских, а в научных терминах растолковать. Но, знаешь, смысл не изменится от того, как именно выразить факты.

— Прости, мам. Чем же опасна именно наша с Мишей разница?

— Тем, что твой Миша уверен: ты – то же, что он сам пятнадцать лет назад. Сексуальная террористка. А он может не потянуть, не соответствовать.

— Я ему поводов не даю! – вскинулась Анджела.

— А они не нужны. Повод – он сам, страхи, воспоминания, мысли. Ты притворяешься верной. Компенсируешь нехватку его близости на стороне.

— Идиотизм, мам!

— Психический сдвиг, доченька. Так зреют мужчины.

У Анджелы голова закружилась – тревожно, мутно, будто от голода. Она долго мялась, но рискнула:

— Слушай, это теория, исповеди твоих неуравновешенных пациенток, или ты все усвоила на опыте с папой?

— Твой отец – исключение из правил! – убежденно, искренне и горячо воскликнула мать. – Мы живем в гармонии! Да, секс стал гораздо реже, но качество не пострадало. Не предполагала такого поворота в нашем разговоре, но изволь… Мне повезло. Мы одногодки, и я честно терплю его… Не охлаждение, нет, но изменение приоритетов…

Дочь снова хотела расхохотаться и над правилами, и над исключениями. Готова была к этому по всем признакам. И вдруг зарыдала.

— Плохо дело, – вздохнула мать и бросилась в кухню за водой.

3

У Анджелы затек локоть, подставленный под голову, чтобы удобнее было смотреть на мужа. Тот диалог с мамой заставил признаться, конечно, только самой себе, что три четверти раздражения и злости на Михаила гейзером бьют из ее неудовлетворенности, сколько бы она ни внушала себе, что это грусть и обида медленно проистекают из его пренебрежения. Разум готов был смириться на время, пока муж перебесится: черт с ней, с убегающей в дурацком венке из одуванчиков, в мини-юбке, способной по любви отдаться где угодно юностью. А тело протестовало. Оно откуда-то знало, что если не догонять, то превратишься в старуху через несколько месяцев. В ту воспетую матерью пятидесятилетнюю ровесницу Михаила, которой остается лишь терпеть и подлаживаться. Теперь Анджела осознавала, как часто видела таких, едва разменявших четвертый десяток. Почти обнаженные – лифчик, трусы, джинсы, футболка, босоножки на танкетке, неопределенного цвета волосы в плену дешевой заколки, ни маникюра, ни косметики, ни украшений. Или, напротив, закованные в броню нелепо сложной прически, вычурной одежды, уродливых каблуков, золотых колец, теней, туши, пудры, помады, лака. И у всех неуловимый взгляд кого угодно, только не женщины. Бессмысленный в общем-то.