Книга Докторша. Тяжелый случай, страница 72 – Наталья Шнейдер

— А что, Тихон и сегодня готовит для дворни?

— Не могу знать, барыня. — Федора сложила руки на животе. — Тихон только перед господами отчитывается.

— А ты перед кем? — поинтересовалась я, соображая, не набрать ли воздуха побольше и не устроить ли спектакль в стиле Тихона.

— А я перед Серафимой Карповной.

— И что Серафима Карповна? — обманчиво мягко спросила я.

— Серафима Карповна сказать изволили, что ежели барыня велела на кухне не готовить, то не ей хозяйке дома перечить. Как барыня решили, так и будет.

Так, значит. Итальянская забастовка. Ну что ж, я тоже умею играть в такие игры.

— Долго ты вчера кухню мыла? — все так же приторно-сладко спросила я.

— До самой ночи, барыня.

«А нечего было загаживать», — подумала я, но вслух сказала:

— Хорошо вымыла. Молодец.

Она изумленно моргнула. Я продолжала:

— Тяжело, наверное, было. В твоем-то возрасте. Спина, поди, до сих пор ноет.

Она молчала: чуяла подвох, и правильно чуяла.

— Двадцать лет ты в этой семье готовишь, еще при покойной Елене Сергеевне как черную кухню под свою руку взяла, так на себе и тащишь.

— Правда ваша, барыня. Елена Сергеевна, царствие ей небесное, всегда мне доверяла. Ни разу я ее на кухне не видела.

Ну а меня увидишь.

— Двадцать лет у печи да чугунков — не шутка. Спина, руки, ноги к вечеру гудят. Может, мне поговорить с Андреем Кирилловичем? Столько лет верной службы — грех не отблагодарить. Матушка его тебе вольную дала в завещании, а сын, может, даст денег на обзаведение и живи себе спокойно. Заслужила.

Лицо Федоры вытянулось, а я поняла, что попала в цель. Если бы она хотела уйти на вольные хлеба, сделала бы это, получив свободу. Она осталась. И неважно — потому ли, что прикипела к семье и дому, или потому, что всю жизнь делала то, что прикажут, и никогда не знала, как это — решать самой за себя. «Небольшие деньги на обзаведение» помогли бы кому-то, кто готов зубами выгрызать лучшее будущее сперва себе, а потом детям. В случае Федоры — это снятый угол за занавеской и работа до конца жизни неизвестно на каких хозяев.

— Я еще в силах вам послужить, милостивица. — Федора поклонилась. — Дозвольте в вашем доме остаться.

Мы обе понимали: если бы я пришла к Андрею и устроила скандал с требованием уволить кухарку, услышала бы, что она при нем много лет и его все устраивает. Но если я скажу, что старая верная кухарка заслужила денежное вознаграждение и покой, он решит вопрос в пять минут. А ее просьба остаться в доме будет воспринята как черная неблагодарность.

— Печь растапливай, — велела я. — Возьми пару кур, ставь бульон. Лапши замеси на яйцах, раскатай и нарежь. Умеешь? — уточнила я, видя, как округляются глаза кухарки.

— Умею, барыня.

— Чтобы к тому времени, как желающих исповедуют, у всех был суп с лапшой. Больным он в самый раз. И мясо с курицы не забудь в тот суп обобрать. Еще кашу поставь для тех, кто уже выздоравливает и что поплотнее хочет. Все поняла?

— Да, милостивица.

— Вот и начинай.

Федора бросилась топить печь. Ладно, масло посмотрю в другой раз, сейчас важнее быстрее приготовить.

Я уже шагнула к выходу, когда вспомнила кое-что еще. Заглянула под стол. Под лавки.

— Желтки с бурой не развела?

Кухарка поклонилась.

— Простите, милостивица. Серафима Карповна сказала, что ей распоряжения купить буру не выдавали, а мне не на что.