Книга Мой кавказский друг мужа, страница 62 – Юлианна Шиллер

И понимание: я больше не могу притворяться, что это просто игра. Что мои чувства — просто слабость.

Это не слабость.

Это сила. И я использую её, чтобы сжечь весь мир Воронова дотла.

Держись, Ника. Я рядом. Я никуда не уйду.

РУСЛАН

Клиника Леонида спрятана в неприметном особняке на Остоженке, и только посвящённые знают, что за фасадом старинного московского дома скрывается одна из лучших частных реанимаций в стране. Деньги здесь не задают вопросов, а врачи умеют молчать — идеальное сочетание для людей моего круга.

Машина ещё не успевает полностью остановиться у служебного входа, когда двери распахиваются и на улицу выбегает бригада в бирюзовой форме с каталкой наготове. Передо мной Леонид, худощавый мужчина с седой бородкой и цепким взглядом хирурга, уже ждёт на крыльце, натягивая перчатки.

— Сколько времени без сознания? — спрашивает вместо приветствия, пока я осторожно передаю безвольное тело Ники на руки санитарам.

— Не знаю точно. Минимум час. Максимум — три.

Внутренний аналитик фиксирует детали: расширенные зрачки, нитевидный пульс, синюшность губ. Всё остальное во мне орёт от страха так громко, что я почти глохну.

Ещё вчера я чувствовал, как её пульс бешено бьётся под моими пальцами, когда сжимал её горло в порыве страсти. Она была горячей, живой, её кожа горела под моими ладонями, а сейчас... сейчас она холодная, как мрамор. И я боюсь, что этот слабый пульс остановится навсегда.

— Симптомы?

— Сопор. Дыхание поверхностное, редкое. Подозреваю передозировку седативных — в чае была мелисса, скорее всего, маскировала вкус препарата.

Леонид коротко наклоняет голову в знак согласия и бежит рядом с каталкой, его пальцы уже на её запястье, считают пульс.

— Какой препарат?

— Не знаю.

— Чёрт, Руслан...

— Я знаю, — обрываю его. — Делай что можешь.

Двери реанимации захлопываются прямо перед моим носом, отсекая меня от неё стеклянной стеной. Через прозрачную перегородку я вижу, как вокруг Ники суетится бригада: подключают капельницы, присоединяют датчики, монитор оживает кривой кардиограммы.

Бип... бип... бип...

Слабый, но ровный ритм. Она ещё здесь. Ещё борется.

Каждый писк этого проклятого монитора бьёт по нервам, как удар молота. Бип. Она жива. Бип. Она ещё со мной. Бип. Но на сколько?

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу, и мне плевать, что Максим стоит за моей спиной и видит всё. Пусть видит. Пусть знает, что непробиваемый Руслан Асланов, серый кардинал империи Ковалёва, сейчас готов встать на колени и молить бога, в которого не верит.

— Босс, — голос Максима осторожен, почти извиняющийся. — Группа Два на связи.

Не оборачиваюсь, мой взгляд прикован к её лицу, лежащему на подушке, бледному до такой степени, что сквозь кожу кажется видимой каждая жилка, словно она сделана из тончайшего фарфора.

— Говори.

— Они... — он запинается, и этой секунды достаточно, чтобы я понял.

— Упустили, — заканчиваю за него.

— Да. Воронов оторвался в районе Рублёвки. У него была машина прикрытия, они не ожидали...

— Хватит.

Разворачиваюсь так резко, что Максим инстинктивно отступает. В моих глазах, должно быть, то самое выражение, которое заставляет людей забывать, как дышать.

— Четыре человека, — цежу сквозь зубы, и каждое слово отчеканиваю, как приговор. — Четыре профессионала на одного старика. И они его упустили?