Книга Несговорчивый профессор, страница 44 – Алёна Невская

Горю от его взгляда, который медленно скользит по моему обнаженному телу, полный такого обожания.

Богдан опускается на колени передо мной. Его губы касаются кожи на животе, оставляют горячий, влажный поцелуй. Потом ниже.

Его пальцы ловко расстегивают мои джинсы, стягивают их вместе с трусиками. Я стою перед ним совершенно голая, дрожа от волнения и ожидания, но точно не от стыда. В его взгляде нет осуждения, только желание и та самая нежность, которая размягчает все внутри.

Он поднимается, берет меня на руки так легко, будто я ничего не вешу, и несет к дивану. Кладет, сам ложится рядом, опираясь на локоть, и снова смотрит.

Его рука медленно, как бы не решаясь, ложится мне на бедро, скользит вверх, к талии, к груди. Каждое прикосновение — обжигающее, но такое бережное.

— Я так давно этого хотел, — признается он тихо, его губы снова находят мои в нежном, долгом поцелуе.

— Я тоже, — выдыхаю, обвивая его шею руками и притягивая к себе. — Все время. Во сне. Наяву.

Больше слов не нужно. Его тело накрывает мое. Оно тяжелое, теплое, желанное. Мы двигаемся медленно, неторопливо, как будто у нас впереди целая вечность. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый вздох выстраиваются в единую, совершенную симфонию.

Когда он входит в меня, мир сужается до точки соприкосновения. Это не яростное соединение, а медленное, глубокое погружение, от которого перехватывает дыхание.

Богдан замирает, глядя мне в глаза, и я вижу в них все: и остатки страха, и усталость, и облегчение, и ту самую всепоглощающую страсть, которая наконец вырвалась на свободу.

— Ты моя, — шепчет он, начиная двигаться. — Моя катастрофа. Мой ураган. Моя Лиза.

И я отдаюсь этому движению, этому ритму, этому человеку. Вся моя злость, обида, претензии — все растворяется в волне нарастающего удовольствия. Я чувствую только его тело, его запах, его движения. Цепляюсь за его сильные плечи, впиваюсь губами в его кожу, тону в этом ощущении полного единения, которого так не хватало все эти недели вражды.

Богдан ведет нас к краю, медленно, не торопя, давая мне время почувствовать каждую секунду. А когда наконец накрывает, я кричу, зарывшись лицом в его плечо, а он, содрогаясь, прижимает меня к себе так крепко, будто боится отпустить.

Мы лежим, сплетясь, тяжело дыша. Его рука не отпускает мою талию, голова покоится у меня на груди. В комнате тихо, лишь слышно наше дыхание да далекий гул города за окном.

Я глажу его темные, мягкие волосы, чувствую, как под моими пальцами постепенно отпускает напряжение в его теле.

— Что теперь будет? — тихо спрашиваю я, боясь нарушить эту хрупкую гармонию.

Профессор поднимает голову, смотрит на меня. Его глаза теперь спокойные, ясные. В них читается решение.

— Не знаю, — говорит он честно. — Но теперь я знаю точно, чего не хочу.

— Чего?!

— Не хочу терять тебя.

Он целует меня снова — мягко, нежно, как бы запечатывая это обещание. А я закрываю глаза и просто чувствую его тепло, его вес на себе, его сердцебиение в такт моему.

Проблемы не закончились или, может быть, только по-настоящему начались, но сейчас это неважно. Сейчас есть только мы и эта тишина после бури, сладкая, хрупкая и бесконечно дорогая.

Это было не просто физическое соединение. Это было одновременное и взаимное падение с той высоты принципов и правил, на которой я выстроил всю свою жизнь. И самое удивительное — приземление оказалось не болезненным ударом, а мягким, головокружительным погружением в нечто новое, пугающее и безумно желанное.