Книга Несговорчивый профессор, страница 11 – Алёна Невская

Я пытаюсь отстраниться, сохранить дистанцию, но тело не слушается. Оно какое-то ватное, тяжелое.

— Нет… Я не… — мямлю я, и слова путаются. — Я с подругами.

— Они уже взрослые девочки, справятся без тебя, — настаивает он, и его рука скользит ниже по моей спине и останавливается на ягодице.

В голове звенит тревога, но она какая-то сонная, приглушенная. Я пытаюсь сфокусировать взгляд, но передо мной все плывет. Его лицо, огни, зеркальные шары — все смешалось в кашу. Что же это такое?!

Клуб «Фьюжн» — читаю моргающую вывеску на здании и хмурюсь. Даже название кажется мне претенциозным.

Останавливаюсь у входа, и низкочастотный гул басов, пробивающийся сквозь то и дело открывающуюся дверь, отдается неприятной вибрацией в грудине.

Воздух даже на улице пропитан сладковатым запахом табака и алкоголя.

Идиотизм. Чистейшей воды идиотизм — встречаться здесь, в этом царстве сиюминутных удовольствий и откровенного слабоумия. Но мой брат, этот прожигатель жизни, других мест не знает априори.

«Лучше места не найти!» — заявил он, и эта фраза уже тогда прозвучала как приговор.

Откидываю последние сомнения и толкаю тяжелую дверь. Звук обрушивается на меня физически, как удар волны.

Музыка, крики, смех — все сливается в оглушительный, бессмысленный грохот.

Свет мечется, режет глаза, выхватывая из полумрака разгоряченные, потные лица.

Мозг, привыкший к тишине кабинета и лаборатории, к точности формул, на мгновение отказывается обрабатывать этот хаос.

Лучшее место?

Что же тогда худшее?!

«Ты похоронил себя в науке», — раздается в голове вызывающий голос брата.

«Я не похоронил, — беззвучно парирую, пробираясь к бару сквозь частокол тел. — Я построил свою жизнь, свою карьеру. И мне в ней комфортно».

Бар забит. Ловлю на себе любопытные, оценивающие взгляды. Видимо, мой темный костюм и отсутствие на лице идиотской маски праздности здесь так же заметны, как формулы на доске в ночном клубе.

Я чувствую себя не в своей тарелке. Чужим.

Смотрю на часы. Я приехал на полчаса раньше. Придется ждать.

— Виски. «Гленфиддих», если есть. Без льда, — говорю я бармену, перекрывая голосом грохот басов.

Кивает.

Пока он наливает, мой взгляд непроизвольно скользит по танцполу. Вихрь тел, ритмичные, почти животные движения. И тут мое сердце, обычно равномерное, как метроном, делает один резкий, сбивающийся удар.

Она?

Королева Елизавета?

Приглядываюсь. Точно.

Блондинка в центре этого водоворота.

Она в коротком черном платье, которое облегает ее стройную фигуру, как вторая кожа. Светлые волосы, выбившиеся из укладки, разметались по плечам. Девчонка выглядит дико, сексуально и завораживающе, и я, не отрываясь, смотрю, как она сексуально закидывает голову и закрывает глаза.

Отворачиваюсь, но уже через минуту снова смотрю, как моя двоечница танцует с какой-то отчаянной, исступленной самоотдачей, будто пытается выплеснуть через танец что-то, что сидит глубоко внутри. Какую-то боль. Или злость.

«Красивая», — констатирую я про себя с холодной, беспристрастной точностью ученого.

Она действительно потрясающе хороша. В этом нет никаких сомнений. Даже здесь, в этом мареве, она сияет, как алмаз среди бутафории. Но это сияние — обманчиво. Оно не имеет никакой внутренней ценности. Красота без интеллекта — все равно что идеально отполированный кристалл без кристаллической решетки.