Книга Спорим, не отвертишься?, страница 94 – Мари Скай

Саша выдохнул, притянул меня к себе и поцеловал. Долго, нежно, обещающе. А потом отстранился, коснулся лбом моего лба.

— Я знаю, — прошептал он. — Я тоже. Всегда. И мы еще наверстаем. Всю жизнь будем наверстывать.

Мы стояли, обнявшись, глядя на спящего сына, и я чувствовала, как внутри разрастается что-то огромное и светлое.

Это и есть счастье. Настоящее. Без дураков. На всю жизнь.

Первый месяц жизни нашего сына пролетел как один долгий, бесконечный, но удивительно светлый сон. Если и существует ад, то он находится где-то в промежутке между тремя и пятью утра, когда ты в шестой раз встаешь к плачущему комочку, а мир сужается до размеров детской кроватки и желтого света ночника.

Мы с Сашей превратились в сомнамбул. Мы спали урывками — по два-три часа, просыпаясь от любого писка. Ели на бегу, молча, передавая друг другу бутерброд вместе с ребенком. Иногда я ловила свое отражение в зеррале и не узнавала его: осунувшееся лицо, синяки под глазами, но при этом какой-то странный, внутренний свет.

Этот месяц ободрал с наших отношений всю шелуху. Не осталось места для недомолвок, для обид, для игр. Осталась только голая правда: двое людей и крошечный человек, который полностью зависит от них. И в этой правде мы вдруг стали невероятно, пронзительно близки.

Однажды ночью, когда я, спотыкаясь от усталости, в очередной раз вставала к сыну, Саша вдруг перехватил мою руку.

— Ты как? — спросил он хриплым со сна голосом.

— Нормально, — зевнула я, хотя сил не было совсем.

— Давай я. — Он уже вставал, натягивая пижамные штаны.

— Ты завтра на работу, — попыталась возразить я.

— Плевать на работу, — отрезал он тоном, не терпящим возражений.

Он подошел к кроватке, взял на руки нашего сына, который тут же затих, прижимаясь к его широкой груди. Саша начал медленно покачиваться, что-то тихо напевая. Я стояла в дверях и смотрела на эту картину: мой муж, взлохмаченный, с сонными глазами, в старой пижаме, укачивает ребенка. И в этот момент меня накрыло такой невероятной, всепоглощающей волной любви, что перехватило дыхание. Это было сильнее, чем в ЗАГСе. Сильнее, чем в нашу первую ночь.

— Саша, — прошептала я. В горле стоял ком.

Он обернулся, продолжая укачивать малыша. — Что?

— Я люблю тебя.

Он не стал шутить, не стал отмахиваться. Он просто посмотрел на меня тем самым взглядом, который я так люблю — теплым, глубоким, своим.

— Я знаю, — уголки его губ дрогнули в улыбке. — Я тоже.

Сын всхлипнул в последний раз и крепко заснул. Саша бережно уложил его обратно, поправил одеяльце, и мы на цыпочках вышли в спальню.

— Саша, — прошептала я в темноте, прижимаясь к нему. — Месяц прошел.

— Я помню, — ответил он, и я кожей почувствовала, как загорелись его глаза. Его рука скользнула по моей талии, притягивая ближе.

— Тогда…

— Тогда иди ко мне.

Это было совсем не похоже на наш первый раз. Не было той лихорадочной спешки, неловкости и удивления. Это было глубже. Медленнее. Это было возвращением домой.

Мы занимались любовью, как будто у нас была вся ночь, все время мира. Каждое прикосновение было наполнено знанием — я знаю, как ты дышишь, как пахнет твоя кожа, где самые чувствительные точки. Я изучала его заново, но теперь не как незнакомца, а как самого родного человека. Его губы находили мои веки, шею, плечи, оставляя на них невесомые поцелуи. Я водила пальцами по его спине, чувствуя, как напрягаются мышцы, и шептала его имя.