Книга Танец против цепей, страница 34 – Алиша Михайлова, Алёна Орион

“Он вернется…”, — эта мысль пронзила ее, как ток, стала навязчивой, парализующей истиной.

Каждый звук за окном: шорох ветра, настойчивый стук ветки о стекло, скрип где-то в глубине квартиры — превращался в его шаги. В шаги хозяина, возвращающегося в свою собственность. Она сжималась в комок, втягивала голову в плечи, замирала, переставала дышать, превращаясь в слух. Часы пробили три, и каждый удар отдавался в висках похоронным звоном.

«Нужно уйти», — мысль пришла не как озарение, а как простая, неопровержимая, физиологическая необходимость. Как потребность вдохнуть, когда ты под водой. Если останется — он убьёт её. Не сегодня, так завтра. Не тело, так душу. Потому что сегодня она переступила черту. Сегодня она перестала быть вещью.

Ольга поднялась. Ноги дрожали, подкашивались, но держали. Она прошла в спальню, старательно избегая взглядом кровать. На верхней полке шкафа, в пыльном углу, стояла старая спортивная сумка, та самая, из времен, когда жизнь еще казалась ее собственной, полной света и свободы. Ольга начала складывать вещи, движения ее были резкими, механическими: документы, банковские карты, несколько простых футболок и джинсов, телефон, зарядка. Никаких платьев, никаких украшений, подаренных им. Только самое необходимое.

Когда сумка была готова, она замерла у окна, глядя на темную, пустынную улицу.

Куда?

К Лизе? Нет, он придет туда первым. Он знает всех ее друзей.

К Андрею? Нет. Не сейчас. Не в таком виде — избитой, униженной, ждущей спасения. Она не вынесет его жалости.

Оставался один путь. Единственное место, где её когда-то любили просто за то, что она есть. Где пахло детством и пирогами, а не страхом и духами.

К маме.

И это «к маме» прозвучало в ее душе не как слово, а как выдох. Как последняя, хрупкая соломинка, за которую предстояло ухватиться.

Когда первые солнечные лучи осторожно коснулись краёв крыш, Ольга стояла перед дверью, которую знала наизусть. Город вокруг ещё дремал, а в подъезде витала особая предрассветная тишина, пропитанная прохладой. Она замерла на мгновение, ощущая, как внутри нарастает волнение, и только потом решилась нажать на звонок.

В тишине раннего утра за дверью раздались поспешные, ещё полусонные шаги. Вслед за ними взволнованный материнский голос: «Иду, иду! Кого это угораздило…» и характерный щелчок отпираемого замка. В проёме показалось лицо Анны Николаевны: на нём мгновенно проступили изумление, и та особая, тёплая радость, которая всегда оживала в её глазах при виде Ольги.

На мгновение время словно остановилось: морщинки вокруг глаз Анны Николаевны собрались в лучистые звёздочки, а губы дрогнули в той самой улыбке: тёплой, чуть растерянной, будто она каждый раз не могла до конца поверить, что дочь действительно пришла. Воздух наполнился привычным запахом лавандового мыла и свежезаваренного чая, неизменных спутников материнского дома.

— Оленька! Родная! — Анна Николаевна распахнула объятия, и Ольга на мгновение утонула в знакомом тепле, в смеси запахов домашней выпечки и лаванды, — Да что же это ты? Так рано... Ты же не звонила…

— Просто... нужно было увидеть тебя, — выдохнула Ольга, переступая порог. В этот миг она ощутила, как невидимая тяжесть, столько дней сдавливающая плечи, остается снаружи, в стылом утреннем воздухе.