Книга Грешник, страница 94 – Сьерра Симоне

— Суд длится несколько ночей, – говорит она, – и в конце они признают Бога виновным.

— Хорошо, – бормочу я, когда первые капли дождя падают на ветровое стекло.

Бог виноват. Бог заслужил этот суд.

— И знаешь, что раввины делают дальше? – спрашивает Зенни, поднимая свой рюкзак на колени, когда я заезжаю на крытую парковку.

— И что они делают?

— Они молятся.

Я паркуюсь, выключаю зажигание. А потом поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.

— Они признают Бога виновным, а потом молятся, – повторяет она. В ее глазах и голосе появляются нежность и что-то еще, чего я не понимаю. Но это напоминает мне о том, что я чувствовал в детстве, засыпая под звуки музыкальной шкатулки, исполняющей песню «Иисус любит меня».

— Что ты пытаешься мне сказать? – спрашиваю я.

— Только то, что ты можешь делать и то и другое, Шон. Ты можешь делать и то и другое.

* * *

Мой приказ лечь спать вызывает недовольство – Зенни хочет поиграть в наши новые игры в спальне и так величественно надувает губы после того, как я приказываю ей готовиться ко сну, что я почти передумываю, но мне достаточно взглянуть на усталость в ее глазах, чтобы вспомнить: нужно стоять на своем. Я, как всегда, спрашиваю, не пора ли ей объявить меня мудаком и заставить отвалить, но она раздраженно качает головой и топает в ванную чистить зубы. Я знаю, что поступил правильно, когда вижу, как она еле держится на ногах, ожидая, пока я подготовлюсь ко сну.

— Ложись в кровать, – говорю я, сполоснув рот. – Я сейчас приду.

Она, словно зомби, шаркает в спальню, а потом я слышу ее сонный счастливый визг.

— Атласные простыни?

— И атласные наволочки, – говорю я, переодеваясь в штаны на шнурке, концы которых свисают на бедрах. Она не настолько устала, чтобы не пожирать глазами мой обнаженный торс, и я снова почти пересматриваю план «Уложить Зенни спать». Но ее здоровье важнее развлечений, и я залезаю в кровать, чтобы показать хороший пример. Она выглядит разочарованной, но как только я выключаю свет и прижимаю ее к своей груди, она превращается просто в усталое тельце.

— Поверить не могу, ты купил новое постельное для меня, – говорит она.

— Зенни-клоп, я куплю для тебя все что угодно.

— Иногда ты слишком красноречив, – говорит она, и по ее тону я понимаю, что на ее лице улыбка. – Но это как-то работает.

— Все это часть обаяния Шона Белла, уверяю тебя.

Ее волосы щекочут меня, когда она кивает, и я глажу ее по руке, пока не чувствую, как ее дыхание успокаивается и выравнивается.

— Теодицея, – бормочет она сонно.

— Хм. Что?

— Это называется теодицея. Когда люди пытаются объяснить, как Бог по-прежнему может оставаться хорошим, когда случаются плохие вещи.

— Э-э-э… Ладно.

Она прижимается губами к моей груди в самом сонном поцелуе на свете, а затем переворачивается на свою подушку, прижимаясь спиной ко мне. Несмотря на серьезный разговор о Боге, мой член радостно пульсирует рядом с ней.

— Некоторые полагают, что пытаться оправдать Божью доброту – плохая идея, потому что это отвлекает нас от важного. Это путает наши мысли, тогда как мысли – не главное. Для этого у нас есть философия. Религия предназначена для ритуалов, для практики. Для моральных действий.

— Значит, молиться важнее, чем постичь Бога? Мне это кажется отсталым. Как можно молиться чему-то, чего не понимаешь? Чему-то, что может оказаться плохим?