Книга Грешник, страница 164 – Сьерра Симоне

Тайлер успевает приехать вовремя, чтобы поговорить с мамой. Он лучше меня справляется с молитвами, и я с благодарностью передаю ему эту роль, испытывая огромное облегчение оттого, что хотя бы одно дело свалилось с моих плеч.

В какой-то момент Зенни шепчет мне, что в некотором смысле это похоже на роды, и она показывает нам, мужчинам Беллам, как с любовью помочь Кэролин Белл. Мы растираем ей руки и ноги, гладим по волосам. Мы постоянно молимся и разговариваем, даже когда ее глаза начинают закрываться, а дыхание прерывается серией судорожным стонов и вздохов. Мы ни в коем случае не хотим, чтобы она чувствовала себя одинокой, даже на секунду.

Солнце ярко светит в окна, и без постоянного гула аппарата ИВЛ и непрекращающегося пиканья мониторов мы можем слышать теплое дуновение сентябрьского ветра, успокаивающий звук позднего лета.

В целом все занимает менее трех часов.

В самый последний момент палату заливает яркий свет. Он превращается в бесконечный сверкающий миг. Он наполняет меня острой болью, и радостью, и любовью, и горем, и моя душа раскрывается, все чувства исчезают, и я чувствую Бога. На ослепительный, бездыханный, безрассудный миг я прикасаюсь кончиками пальцев к вечности.

И, делая это, я одновременно касаюсь мамы в этом мире. Когда она парит, такая сияющая и прекрасная, – душа на пути туда, куда отправляются светлые души.

После этого меня трясет. Я дрожу как осиновый лист, и Тайлер тоже. Мы встречаемся мокрыми от слез глазами, и он спрашивает:

— Ты тоже это почувствовал?

Я киваю, а затем поднимаю взгляд на мониторы. Мамы больше нет. Все кончено, и мамы больше нет. Никто так и не притрагивается к газировке «Шаста».

* * *

Дальше следует много суеты. Медсестры моют тело и проводят все необходимые медицинские процедуры, чтобы подтвердить ее смерть, а затем приглашают нас вернуться для прощания с телом. Сейчас мама выглядит умиротворенной, совсем не похожей на измученную болью женщину раньше, и мы долго смотрим на нее. Папа в последний раз целует ее волосы, лицо и губы. А мы, сыновья, стоим вокруг как контуженные.

Зенни нет рядом, и я не знаю, когда она ушла. И внезапно это странное успокоение, которое снизошло на меня со смертью мамы, лопается, как воздушный шарик, и я остаюсь подавленный горем.

И все же предстоит еще многое сделать.

Нужно договориться о том, в какое похоронное бюро ее отвезут, и завершить оставшиеся дела в больнице. Поступают телефонные звонки, три или четыре из них из разных организаций с просьбой прислать отдельные части мамы. Ее роговицы. Ее сухожилия. Ее кожу и сердечные клапаны.

Это было ее желание пожертвовать как можно больше после своей смерти, и, конечно, это логично – ей больше не нужно ничего из этого, – но у меня все равно перехватывает горло от гнева и слез. Это похоже на борьбу с нападающими на вас стервятниками, и временами мне просто хочется кричать, что она только что умерла, и можно нам, черт побери, дать немного времени, прежде чем ее тело разрежут на части?

Я не выкрикиваю эти слова, а следую ее желаниям и пытаюсь найти хоть какое-то утешение в осознании того, что Кэролин Белл все еще чем-то помогает этому миру. Что в этом дне есть еще один источник радости, и он заключается в том, что чья-то жизнь станет существенно лучше, потому что моя мама была здесь, на этой планете.