Книга Последнее отражение, страница 37 – Наталья Тимошенко

Всеволод Ордынский всегда считал себя человеком прагматичным и трезвомыслящим. Он даже в Бога верил только потому, что маменька с детства вбивала Его слово ремнем и наказаниями. И когда родная сестра Варя, поддавшись моде, начала гадать на картах, он лишь обозвал ее старой дурой, хотя Варя была старше всего лишь на восемь лет. К тому моменту ей едва-едва исполнилось тридцать. Но она уже давно была замужем за штабс-капитаном лейб-гвардии Семеновского полка, имела четверых детей и казалась молодому и романтически настроенному Всеволоду настоящей старухой. Впрочем, и вела она себя соответствующе.

И вот на тебе: оказавшись в Вене не по своей воле, оторванный от родных и друзей, с разбитыми мечтами и сломанной жизнью, Всеволод и сам начал тяготеть к мистицизму и оккультным наукам. А все из-за Гриммера, старого аптекаря. Всеволод впервые заглянул к нему в лавку, мучаясь головной болью. Но как заглянул, так и остался. Гриммер сразу опознал в нем потерянную душу, увлек разговорами.

У старого аптекаря в лавке всегда царил полумрак и пахло чем-то кислым и терпким: сушеными травами, уксусом, серой. Но среди пузырьков и склянок, среди порошков и коробочек с лекарствами были вещи, которые медицине не принадлежали.

— Видите вот это? – говорил Гриммер, вынимая из ящика продолговатую коробочку, похожую на футляр для очков. Внутри лежала высохшая, сплюснутая лягушка, связанная тонкой проволокой. – Это оберег от кошмаров. Его делают только в одной деревне в Моравии, и лишь в марте, когда последние морозы ломают лед на ручьях. А вот это… – Аптекарь показал маленький резной медальон с человеческим глазом внутри. – Настоящий глаз. Женский. Хранилище воспоминаний.

— Вы шутите, – хмурился Всеволод, но глаз не казался стеклянным. Хотя, конечно, он не мог сказать наверняка.

— Ни в коем случае, – отвечал аптекарь, хитро щуря собственный левый глаз. Правый, затянутый бельмом, почти всегда оставался неподвижен, и это придавало Гриммеру вид немного мистический, но отчего-то не пугающий. – Вы же сами чувствуете: все гораздо сложнее, чем принято думать.

Гриммер говорил о том, что между телом и душой есть тонкая перегородка и что порой ее можно сдвинуть, как штору в комнате. Что разум человека способен видеть то, что скрыто от глаз, но для этого нужно его очистить, «встряхнуть». Он предлагал Всеволоду микстуру на основе ртути и белладонны, объяснял, как проводить ночи в тишине, глядя в зеркало, окруженное свечами.

Гриммер утверждал, что Вена – не просто город, а один из узлов, через которые этот мир соединяется с иным.

— Не Рим, не Париж и не Петербург, – шептал он. – Здесь кровь старых империй течет под булыжниками улиц. Здесь живут те, кто помнит, как договариваться с тенями.

И Всеволод слушал. Поначалу с иронией. Потом с любопытством. А потом – с голодом.

Потому что, как бы ни убеждал он себя в обратном, ему хотелось верить, что потерянную жизнь можно вернуть. Что из зеркала можно выудить не только свое отражение, но и тень того, что было потеряно.

Постепенно любопытство – живое, яркое, всегда свойственное его натуре и почти полностью утерянное после событий в Петербурге – возвращалось к Всеволоду. Ему опять хотелось просыпаться по утрам, хотелось бродить по улицам, любоваться чужой архитектурой, изучать взгляды людей. Одно лишь расстраивало молодого Ордынского: отношения с Анной. А точнее то, что он начал тяготиться ими.