Книга Запасные крылья, страница 103 – Лана Барсукова

— Женя, ты же мешаешь, – возмущенно сказала Кира. – Неужели не ясно?

— Это вообще кто? – спросил Гога.

— Никто, он сейчас уйдет. – Кира говорила спокойно, потрясающе спокойно. – Он просто равнодушен к искусству. – И тут же, обращаясь к Женьке: – Я задержусь, не жди меня. Можем завтра кофе попить.

В груди Женьки стало тесно и горячо, как будто он проглотил факел. И тот горит, пожирая нутро, оставляя только боль и пустоту. В голове носится кавалькада обрывочных мыслей. И только одна отчетливая, цельная, острая – жалость к вербам. Он погубил эти маленькие пушистые создания, впутав их в свои дела.

Женька отодвинул Гогу с такой яростной решимостью, что тот изумленно подчинился его воле. Подойдя к Кире, Женька начал соскребать с ее тела вербные ветки, проводя руками по груди, по животу, раздвигая ее ноги, чтобы достать провалившиеся веточки. Его руки были жесткими и равнодушными. Он прикасался к Кире как к бугристому изваянию, на котором нельзя оставить ни одной ветки, ни одного беззащитного белесого комочка. Они были для него живыми. А Кира нет.

Потом он вышел из-за портьеры и заботливо задернул ее. Пусть рисуют дальше.

Прошел между банками с кисточками, мимо картин на полу, мимо любопытных глаз Грин, мимо озадаченного Болта, мимо всех «наших», которые оказались чужими. Пора возвращаться к своим.

Женя спустился с чердака на землю. Вышел на улицу. Там по-прежнему было сыро и хмуро. Моросило чем-то мелким, не доросшим до звания дождя. Женька спрятал вербные веточки под куртку и пошел прочь. Подальше от всего, что вместилось в этот день.

Придя домой, он наполнил кружку водой и воткнул туда вербные ветки. Те плохо пережили бурный день. Многие мягкие шарики обломились, на их месте зияла воронка, как от вырванного зуба. Зрелище было так себе.

— Это мне, сынок? – услышал он голос матери.

Она стояла позади, и он не видел ее лица.

«Нет», – хотел сказать сын. Но вовремя обернулся.

Зина стояла, придерживаясь за дверной косяк, и смотрела на букет так, как будто это было самое прекрасное зрелище на свете.

— Мне, сынок? – переспросила она.

— Да, мама, – соврал сын.

Зина подошла и погладила вербный комочек, внутри которого жил будущий зеленый листок. Женька успел заметить, какие морщинистые руки у его мамы. И ведь не замечал прежде.

— Вот и весна пришла, – сказала Зина. – Ничего, сынок, проживем, все наладится.

И она потерлась обвисшей щекой о вербный комочек. Как кошка, которую пнули сапогом, но она все равно ластится ко всему, что дарит иллюзию тепла и заботы.

Женьке стало стыдно. Так стыдно, что он, пробурчав что-то про тяжелый день, ушел в свою комнату, прикрыл за собой дверь и завалился на кровать, лицом к старым обоям. По ним ползли нарисованные лианы, переплетаясь и цепляясь друг за друга, и Женька пальцем, как в детстве, попытался проследить их путь. И, как в детстве, приходило успокоение. Если у него получается распутать лианы, то, возможно, он сможет распутать узелки собственной судьбы?

Мать подошла на цыпочках, не выпуская из рук букет, и поправила одеяло.

— Ничего, мама. У нас теперь все будет хорошо, – пообещал сын.

— А как же?.. – не договорила Зина.

— Все в прошлом, – твердо сказал сын.

Женька уснул со светлой надеждой, что сумасшествие по имени Кира закончилось.