Книга В разводе. Единственная, кого люблю, страница 31 – Дарина Королёва, Дана Стар

Я прочитала дважды, потом третий раз — буквы расплывались.

Он знал. Мой отец знал, что продаёт меня человеку, который разобьёт мне сердце! И продал. За цифры на банковском счёте и за спасение того, что можно пересчитать.

А я? Я не пересчитывается. Дочь не имеет рыночной стоимости. Но, оказывается, имеет…

Слёзы текли — тихие, горькие. Но не от обиды, а от осознания. Вся моя жизнь, все пять лет, весь этот «идеальный брак», все платья, колье, банкеты, улыбки были построены на сделке. Не на любви. Не на выборе. А… на купле-продаже.

Я была товаром. С самого начала.

Агата молчала, ждала, потом тихо сказала:

— Знаешь, что с этим нужно сделать? Сжечь! Вместе с обидой, вместе с болью, вместе со всем, что он в тебя вложил, когда решил, что ты стоишь меньше, чем его компания.

Агата встала, включила конфорку. Синий огонь щёлкнул и загудел.

— Сжигай!

Я стояла с письмом и руки не слушались. Потому что это было последнее, что осталось от отца — последние его слова. Пусть подлые, пусть трусливые, но его.

— Давай, Аня. Ты не простишь его, держа это в руках. Ты простишь, когда отпустишь. Не ради него, ради себя. Чтобы стать свободной.

Я поднесла край письма к огню. Бумага вспыхнула, я перехватила её над раковиной и смотрела, как буквы чернеют и сворачиваются. Последним сгорело слово «прости».

Я смотрела на огонь и что-то действительно отпускало внутри. Не сразу, не полностью. Но край боли, самый острый, самый рваный край, чуть-чуть оплавился и перестал резать.

Агата крепко и молча меня обняла.

— Ты не товар, — сказала она мне шёпотом. — Ты никогда не была товаром. Ты самая настоящая и самая живая из всех людей, которых я знаю. А те, кто считал иначе, пусть горят вместе с этим письмом!

Я положила руку на живот. Там уже виднелась чуть заметная окружность — маленькая жизнь, которая ничего не знала ни о Северовых, ни о сделках, ни об осколках. Которая просто росла, несмотря ни на что, как трава сквозь асфальт.

Скоро я стану мамой, и никогда, ни при каких обстоятельствах, мой ребёнок не будет товаром. Не будет красивой куклой, не будет инвестицией в чью-то идеальную картинку.

Это я могу пообещать прямо сейчас. И это обещание я сдержу.

Агата приезжала всё реже.

Раз в две недели, потом раз в три. Она звонила каждый день, писала сообщения, присылала фотографии продуктов с подписью «ты это ела?», но приезжала реже. И каждый раз, когда приезжала, я замечала: она худеет, а под глазами синяки. Движения стали резче, как у человека, который постоянно куда-то не успевает.

Но Агата есть Агата. Входила с улыбкой, шутила. Рассказывала какие-то байки. Привозила еду, книги, витамины для беременных. И ни разу, ни одного раза не пожаловалась.

Я спрашивала. Конечно, спрашивала.

— Как ты? Ты выглядишь уставшей, не хочешь поделиться?

— Я всегда выгляжу уставшей. Это мой бренд.

— Как Катюша? Когда покажешь мне её? Хотя бы по видео?

— Скоро, сейчас рискованно. Она маленькая, может сболтнуть кому-то. Нельзя, чтобы кто-то узнал, что тётя Аня жива...

Логично. Разумно. Правильно.

И абсолютная ложь. Я чувствовала это. Не логикой, а чем-то другим. Тем, чем сёстры чувствуют друг друга, когда слов недостаточно. Когда улыбка слишком широкая, когда «всё хорошо» звучит как выученная реплика.