Книга Развод. Проучить предателя, страница 107 – Дарина Королёва

— Пока могу предложить только омлет, — ставлю тарелку перед ним. — И полностью одетую шеф-повариху.

— Я возьму, что дают, — Александр внезапно притягивает меня к себе за руку, и я оказываюсь у него на коленях. — Но имей в виду, я так просто не сдаюсь. Однажды эта пицца будет моей.

Мы смеёмся, и это — ещё одно откровение. С Гордеем я почти никогда не смеялась вот так, от души, свободно. Всегда был контроль, всегда была оглядка — не покажусь ли глупой, не раздражу ли его...

— Ты очаровательна, когда смеёшься, — заправляет прядь волос мне за ухо.

Его взгляд становится внимательным, глубоким:

— Это и есть настоящая ты, Мира. Без всех этих масок и барьеров, которые ты выстроила за годы с ним. Свободная, яркая, смеющаяся... Ты такой должна быть всегда.

— С тобой мне просто быть собой, — шепчу, не отрывая взгляда от его глаз. — Не знаю, как ты это делаешь, но рядом с тобой я чувствую себя легко и свободно.

Он не отвечает — просто целует меня, и этот поцелуй гораздо интимнее, чем тот, у полицейского участка.

Тот был выплеском эмоций, адреналина, напряжения. Этот — осознанный, глубокий, изучающий.

Но потом он отстраняется и легонько подталкивает меня, возвращая на ноги:

— Омлет стынет, а я чертовски голоден.

Мы ужинам в комфортной тишине, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Александр поглощает пищу с таким аппетитом, что я невольно улыбаюсь.

— Что? — спрашивает, заметив мой взгляд.

— Ничего, — качаю головой. — Просто... приятно смотреть, как тебе нравится то, что я приготовила.

— После тюремной баланды, — он отправляет в рот последний кусок, — даже обычный хлеб показался бы деликатесом. А твой омлет — просто божественен!

— Преувеличиваешь, — взмахиваю рукой, но внутри разливается тепло от его слов.

— Никогда не преувеличиваю, — отодвигает пустую тарелку и откидывается на спинку стула, довольно вздыхая. — Особенно, когда дело касается вкусной еды или красивых женщин.

Собираю тарелки, иду к мойке. Его слова, его взгляды, его присутствие — всё это создаёт напряжение, от которого дрожат руки. Хочется быть ближе и одновременно страшно переступить какую-то невидимую черту.

— Не хочешь рассказать … как там было? — спрашиваю, нарушая тишину. — В СИЗО. Было... очень тяжело?

Он молчит так долго, что я оборачиваюсь, думая, что он не услышал мой вопрос. Но Александр смотрит куда-то сквозь меня, его лицо непроницаемо.

— Там тяжело, но не столько физически тяжело, сколько... морально. Ты сидишь в камере, и у тебя куча времени думать. Анализировать свою жизнь, свои решения, свои ошибки. Вспоминать людей, которые тебе дороги. — Он поднимает на меня взгляд. — Я много думал о тебе, Мира.

Замираю с мокрой тарелкой в руках:

— Обо мне?

— О том, как мы познакомились. О твоих глазах, когда ты впервые пришла в зал — таких испуганных и решительных одновременно. О том, как ты постепенно раскрывалась, становилась сильнее, увереннее. — Он встаёт со стула, подходит ко мне. — О том, как я влюблялся в тебя день за днём, даже зная, что это глупо, что ты замужем, что между нами ничего не может быть.

Сердце начинает бешено колотиться.

А затем он произносит:

— Мира, я тебя люблю…

— Полюбил, наверное, ещё тогда, в первые недели наших тренировок. Когда увидел, какая ты на самом деле — под всеми этими слоями страха и неуверенности. И с каждым днём это чувство только росло.