Книга Развод. Его холодное сердце, страница 37 – Дарина Королёва, Диана Абрамова

Никогда не знал, что такое отцовская ласка. Только дрессировка — как животное в цирке. Малейшая ошибка — удар кнутом. Неверное решение — наказание. Проявление чувств — презрение.

"Страх — единственная валюта, которая никогда не обесценивается,"— говорил он. — "Люди должны дрожать от одного твоего взгляда. Только тогда ты сможешь править."

И я стал таким, каким он хотел меня видеть.

Холодным. Расчетливым. Безжалостным. Моё сердце покрылось льдом, как замерзшее озеро — ни одной трещины, ни одной слабости.

А потом появилась она.

Катя. Мой голубоглазый ангел. Такая хрупкая, такая светлая — будто сам Аллах послал мне шанс на спасение.

Помню тот момент, когда в меня стреляли — её руки, уверенно зажимающие мою рану. Её глаза, чистые как весеннее небо. Её голос, в котором не было страха — только забота.

Что-то треснуло тогда внутри. Лед начал таять.

Впервые в жизни я почувствовал... всё. Радость. Нежность. Саму жизнь.

Желание защищать. Страх причинить боль. Она казалась такой хрупкой в моих руках — как фарфоровая статуэтка. Я всегда сдерживался, боясь сломать её своей страстью, своей силой.

Но я не учел, что хрупким может быть тело, но не дух.

Её душа оказалась крепче стали. А моя грубость, моё стремление контролировать всё — вот что её сломало.

Сжимаю сорочку крепче. Нет, я не отпущу её. Не позволю разрушить то, что мы построили. Она моя женщина, моя жена — неважно, что говорят бумаги о разводе. Марьям должна расти рядом с отцом. Это мое право.

Я найду их. Чего бы это ни стоило.

Три недели. Три бесконечные недели без них.

Смотрю на отчеты частных детективов — каждый день новые "зацепки". Мои люди прочесывают Европу: кто-то видел похожую женщину с ребенком в Германии, другой источник клянется, что они во Франции. Но внутренний голос подсказывает — это ложный след. Моя Катя не пойдет очевидным путем. Может она в Азии? Она всегда говорила, что терпеть не может влажный климат…

Естественно, мои люди уже проверили её родственников в России. Там всё чисто. Я это сделал больше для успокоения. Было бы слишком очевидно вернуться к родным, в Санкт-Петербург. Но всё-равно, надо продолжать наблюдение.

Фамильный особняк давит на меня своими стенами.

Я всех ненавижу. Ненавижу своё положение. Ненавижу себя.

Вчера разнес кабинет в щепки — просто потому, что новая горничная поставила вазу не там, где обычно ставила Катя. Теперь слуги шарахаются от меня как от прокаженного, обходят за три метра.

Правильно делают. Я сам себя боюсь.

— Сын! — голос матери врывается в мои мысли вместе с ароматом её приторных французских духов. Она влетает в кабинет, даже не постучав. — Ты слышал? Ясмину наконец выписали! Бедная девочка так настрадалась из-за твоей сумасшедшей русской!

— Прекрати! — мой кулак впечатывается в стол с такой силой, что дорогое дерево трескается. — Не смей говорить так о Кате! Ты же знаешь, что я её люблю!

— Почему ты её всё еще защищаешь? Она сбежала! Бросила тебя при первой возможности! Неблагодарная! Ну и отлично! Скатертью дорога этой... — она осекается под моим взглядом.

— А Марьям? — внутри всё сжимается от мысли о дочери. Где она сейчас? Скучает ли по мне? Помнит ли наши вечерние сказки?

Мать медлит. В её глазах появляется что-то хищное — тот самый взгляд, который я помню с детства, когда она собиралась сделать особенно больно: