Книга Забрать свою семью, страница 92 – Юлия Бонд

— Ладно, я не буду настаивать. Захочешь – сама обо всём расскажешь. Только обещай мне, пожалуйста, больше не убегать. Я тебя очень люблю, малышка. Ты самое дорогое, что у меня есть. Твоё мнение очень важное для меня. И если ты чего-то не хочешь, значит, этого не будет, – заключаю я, поняв, что лучше сейчас оставить всё как есть.

Через час Лев возвращается домой. Застав меня в гостиной, спрашивает, как себя чувствую Соня.

— Соня закрылась в своей комнате.

— Вы не поговорили?

— Нет, она не захотела.

— Да уж, – вздыхает Стельмах и, присев рядом со мной на диван, обнимает меня за плечи на одной рукой. – Соня очень расстроена, Ась. Пока мы ехали домой, она почти всю дорогу плакала. Говорила, что не хотела нас пугать.

— Лев, это мы виноваты в том, что случилось. Соня поступила логично и в силу своего возраста. Родители игнорировали её желание, не хотели услышать. Малышке ничего не оставалось другого, как показать свой протест именно таким образом – убежать.

— В этом виноват только я, Ась. Ты здесь ни при чём.

Ухмыльнувшись, Лев кивает в сторону большого фото в рамке, которое висит напротив на стене. На этом фото запечатлены мы втроём: Соня, Лев и я. Фотографии меньше года, я до сих пор помню ту семейную фотосессию. Едва удалось уговорить Стельмаха выкроить время и сфотографироваться на природе у профессионального фотографа. На снимке мы улыбаемся, действительно счастливы. И нет никакого намёка, что жили чужой жизнью. У нас была самая настоящая семья, только одно событие – возвращение Матвея разделило всё на “до” и “после”.

— Знаешь, я очень жалею, что собственными руками разрушил всё, что у нас было. Все эти годы мне не давали покоя мысли, что я нагло украл чужое. Мерзкое чувство, как хроническая болезнь: то никак не проявляет себя в стадии ремиссии, то обострение со всеми спецэффектами. Но дело в том, что я очень полюбил вас с дочерью. Даже не могу вспомнить, когда именно это произошло. То ли это случилось с первой беззубой улыбкой, когда Соня посмотрела на меня своими большими глазами с пушистыми ресницами. То ли когда я увидел, как дочка делает свои первые несмелые шаги. Или же когда услышал её первое “папа”. Сказать, что я тогда почувствовал? Я опьянел от счастья, ни о чём не думал, словно все мысли разом вылетели из головы.

— Так сложилась жизнь, Лев, – обхожусь короткой фразой. Не хочу давить Стельмаху на больное, мол, он должен был бороться за нас с Соней, не подавать на развод и не разрушать семью.

— Но теперь я вас никому не отдам. Вы самое дорогое, что у меня есть.

— Правда?

— Да. К сожалению, я никогда не говорил тебе о любви, но это не значит, что не любил.

Впервые за день я улыбаюсь. Признание Стельмаха в любви совсем немилое, оно такое же сухое и скупое на эмоции, как и сам Лев. Но это признание всё равно для меня важно, я ждала его много лет, а, оказывается, Стельмах любил всё это время. Любил, как умел, как-то по-особенному, не придавая значения красивым словам и ухаживаниям.

Взяв Льва за руку, перекрещиваю наши пальцы в замок. В глаза смотрим друг другу неотрывно и пристально.

— Я тоже тебя любила все эти годы. И сейчас люблю. Невозможно не любить такого мужчину, как ты.