Книга Мое карательное право, страница 91 – Мэри Блум

— Потому что ваше время проходит. Девчонка одна не справится. И кому достанется империя? Ему? — он резко, будто из последних сил, дернул плечом в мою сторону и поморщился от боли. Руки его не слушались.

— Кто думает так же? — холодно спросил Александр V.

Зарецкий ухмыльнулся.

— Он, он и он, — кивнул он на трех генералов, стоявших рядом. — Нас таких много…

Те нервно дернулись, и гвардия императора тут же окружила их и, заломив руки, надела наручники.

— Еще? — потребовал император.

— Я расскажу, — спокойно произнес Зарецкий, — если пообещаете спасти моего сына от виселицы. Он в этом не участвовал, просто выполнял мои мелкие поручения.

— Обещаю, — после паузы сказал император.

— Мы называем себя Организация.

— Кто во главе?

Генерал открыл рот — и неожиданно вместо слов из его груди вырвался хрип, такой надрывный, будто ему проткнули легкие. Его глаза дико закатились, голова судорожно, как в припадке, затряслась. Ноги подкосились, и он бессильно рухнул лицом на землю. Еще пару секунд его колотило словно в агонии, а потом он замер, уже не дергаясь и не хрипя. Один из солдат наклонился и осторожно проверил пульс.

— Он мертв…

— Тут не обошлось без еще одной хранительницы, господин, — сказала Вэл в моей голове.

— Похоже на клятву, — согласилась Крис.

Какого черта…

На несколько мгновений поместье окутала тишина — лишь ветер нетерпеливо бил по перекладине виселицы. В ночном мраке заваленный трупами парк смотрелся как покинутое всеми поле кровавого сражения. Глеб Зарецкий, бледный, дрожащий, прижимая руки к груди, в ужасе смотрел на безжизненное тело отца. Все, что до этого его прикрывало, было разрушено. Всего за один вечер вместо офицера он стал изменником родины, жизнь которого не стоила ни гроша.

— Ваше Императорское Величество, — словно подумав о том же, лихорадочно затараторил он, — я ничего не знаю! Клянусь!.. Пощадите!..

Император окинул его брезгливым взглядом и отвернулся ко мне.

— Он твой. Тебе решать.

Глаза Зарецкого замерли на мне — не нахально и дерзко, как смотрели раньше, а затравленно, как у забившегося в нору пугливого зверька.

— От виселицы тебя спасли, — сказал я, — а вот дуэль наша еще не закончена. Готов умирать?

— Пощади! — он рухнул на колени. — Пощади!..

Жалкий, трясущийся, готовый молить и ползать на коленях, защищая свою ничтожную жизнь — он сейчас меньше всего походил на того бездушного насильника и садиста, которым был. Не способный слышать чужие мольбы, не способный видеть чужую боль, он, однако, очень громко требовал жалости к себе.

— Если признаешься, — сказал я, глядя на него сверху вниз, — сам знаешь в чем.

— Но меня же тогда посадят… — пробормотал он.

— Посадят или убьют, — прищурился я, — выбор невелик. Но все-таки есть. Выбирай, пока можешь…

Без особых раздумий Зарецкий выбрал тюрьму, где к одному сроку за сегодняшнее нападение теперь прибавится и другой. И я уж постараюсь, чтобы процесс вышел максимально громким — в назидание всем, кто думают, что могут творить что угодно, быть какими угодно скотами и при этом оставаться безнаказанными.

Нет, в моей империи они этого не могут.

Солдаты подхватили его и, подняв с колен, уволокли к остальным задержанным. Я же достал из кармана черную книжку с золотыми углами и вычеркнул строчку.