Книга У брата бывшего. В постели. Навсегда, страница 66 – Ираида Серова

— СОНЯ-А-А! — его крик, полный нечеловеческой боли, заглушил даже гул пожара.

Он упал на колени, закрывая лицо руками. Маленький Ленинград прижался к нему, дрожа от страха. Всё было кончено. Пламя лизало ночное небо, превращая золото и кровь в серый, безликий пепел.

...Спустя час, когда первые лучи рассвета начали пробиваться сквозь гарь, в густом лесу на другой стороне поместья послышался тихий хруст веток. Человек в длинном черном плаще с капюшоном, скрывающим лицо, медленно толкал перед собой инвалидное кресло. В кресле сидела женщина. Её голова была укутана плотной черной вуалью, но из-под ткани выбился один золотистый локон, блеснувший в свете восходящего солнца.

Незнакомец остановился у края дороги, где их ждал неприметный черный седан с заведенным двигателем.

— Всё готово, госпожа, — прошептал мужской голос. — Ваня думает, что вы погибли. Алексей официально признан мертвым. Теперь мы можем начать нашу настоящую игру.

Женщина в кресле ничего не ответила, лишь её тонкие пальцы крепче сжали подлокотник. Машина тронулась, унося их прочь от догорающих руин, оставляя Ваню один на один с его горем и его новой, ледяной свободой.

Глубокая осень в Москве в этом году казалась вестницей конца света. Небо, словно испачканное жирной серой сажей, тяжелым сводом давило на далекие золоченые шпили Кремля. Над руинами поместья Лебедевых всё еще поднимались ленивые струйки призрачного белого дыма. Та самая колокольня, что десятилетиями была немым свидетелем триумфов и грехов этого рода, теперь превратилась в груду обугленного камня. Она замерла посреди хаоса, будто гигантская открытая могила, безмолвно взывающая к небесам о мести. Воздух был пропитан едкой гарью, запахом серы и тем специфическим холодным ароматом смерти, который в паре с осенним ветром пробирал до самых костей.

Ваня стоял в самом центре этого рукотворного ада. Казалось, время высекло из него ледяное изваяние, лишенное души. Его темно-зеленый форменный пиджак, сшитый из баснословно дорогой ткани, превратился в лохмотья: он был перепачкан жирной подмосковной грязью, пеплом и темными, почти черными пятнами запекшейся крови — его собственной и той, что принадлежала врагам, пытавшимся отобрать у него Соню. Он стоял без пальто, даже не застегнув пуговицы рубашки. Тонкий белый хлопок, пропитанный ледяным дождем, потом и кровью, облепил его мощную спину, подчеркивая каждый рельефный мускул, который сейчас мелко дрожал от нечеловеческого напряжения и ярости.

Его глаза превратились в два багровых омута. Это была цена трех суток без сна, еды и надежды. Мелкая изморось оседала на его лице, смешиваясь с горячими, солеными каплями, катившимися из глаз — в этой серой мгле было невозможно понять, дождь это или слезы. Те самые руки, что держали в страхе олигархов и безжалостно спускали курки, теперь механически, до сорванных ногтей, разгребали промерзшую, липкую землю.

— Господин, военные оцепили территорию в радиусе десяти километров. Спецтехника ведет раскопки по всему периметру... Но в эпицентре взрыва температура была такой, что стальные балки оплавились, словно воск, — Михаил стоял за его спиной, его голос превратился в надрывный хрип. В руках он крепко сжимал маленького Ленинграда — мальчика, которого Ваня буквально вырвал из лап смерти.