Книга Я думала, я счастливая..., страница 24 – Марина Безрукова

Вернулась очень быстро.

— Сейчас принесут. Меня Лидия зовут. Лида. А вас?

— Тамара.

Лида развернула один из свертков, обнажив румяные бока домашних пирожков. Тамара сглотнула слюну и засмущалась, не услышала ли соседка голодных звуков.

— Вот эти с картошкой, а эти — с капустой. Утром жарила. Свежие еще. Угощайтесь!

Тамара не удержалась и потянула один из пирожков. Она завернула его в салфетку и откусила.

— Очень вкусно! Спасибо!

Лидия молча кивнула и зажевала с аппетитом. Проводница принесла два стакана чая. На отдельном блюдце лежали полукружья лимона. За окном, скрытые тонким флером снежной пудры, мелькали голые тощие стволы деревьев, маленькие станции и позабытые всеми деревеньки. В купе было тепло, и Тамара, разомлев от чая и вкусных пирожков, еле удерживалась, чтобы не задремать. Сказывалось напряжение прошлых дней и бессонные ночи. Монотонный стук колес оказался лучшим успокоительным. Движение вперед породило хрупкую надежду, что жизнь не закончится крушением, а еще долго будет виться узкой лентой, как железнодорожное полотно.

— Я на похороны еду, — неожиданно сообщила Лида. — Мачеха умерла.

Она сидела, устало сложив перед собой руки, и на Тамару даже не смотрела. Провожала глазами проносящиеся мимо снежные окрестности и равнодушно скользила взглядом дальше. «Интересно, Лёлька Соню считает мачехой?» — невпопад подумала Тамара. Она собралась высказать вслух неловкое соболезнование, хотя, кто ей эта Лида, и зачем она так откровенничает, но не успела.

— Мне двенадцать лет было, когда мама умерла, — продолжила Лида, совершенно не обращая внимания на Тамару.

Казалось, ей было всё равно, слушает ли она ее, главное, выговориться.

— А отец через полгода уже привел женщину и сказал, что она будет жить у нас. Как я ее возненавидела! До трясучки, до белой пелены перед глазами. И отца ненавидела. Плакала над фотографией мамы. А Зоя, звали ее так, — уточнила Лида, — а Зоя всё смотрела на меня, как побитая собака. Жалостливо так. Не лезла ко мне, только стирала, мыла, убирала. Отца еще уговаривала не наказывать меня за то, что я ее платье любимое ножницами порезала. Много, много я ей гадостей натворила. И в школе рассказывала, как она меня бьет и на горох на коленки ставит, и небылицы сочиняла, что она ведьма и отцу моему по ночам отраву варит, да и меня заодно извести хочет. Отец хотел меня в интернат отправить. Зоя не дала. Сказала, уйдет от него. Так и измывалась я над ней, а она всё терпела. Ни разу не крикнула, не ударила. Жалела. Ночью неслышно по волосам гладила, думала, я сплю. А мне и стыдно, вроде, и как маму вспомню, сразу кажется, что из-за мачехи она умерла. Не знаю, как там у них с отцом было, может и при маме еще началось. Он не рассказывал никогда. Я всё ждала, ребенка они себе родят, но никого и не родили. А я била ее по больному: обзывала бесплодной. В семнадцать лет уехала из дома, школу закончила и уехала. Далеко. Она через отца адрес узнала, писала мне, но я отвечать и не думала. Замуж вышла, сына родила. Развелась. Поздравляла отца с днем рождения раз в год, а ей так и не писала. А потом Петька мой заболел. Страшно, смертельно. Я чуть с ума не сошла. Надо было его заграницу везти, в Германию, а у меня и денег нет. Металась, собирала по копейке, белугой выла, во все двери стучалась. И вдруг перевод мне, а сумма там такая, что и на лечение, и на билет, на всё хватает. И тут я поняла, кто это. Зоя от отца узнала о Петечке, молчком продала свой дом по наследству доставшийся, накопленное добавила, да и послала мне с сыном. «Внука лечить надо», — сказала отцу. Он мне потом и передал ее слова. Я как узнала, чьи деньги, чуть не провалилась под землю, так стыдно мне стало. Всё наладилось. Петя поправился. А я приехала в дом к отцу и Зое и на колени перед ней рухнула. И знаешь, что она? — Лида, наконец, повернула голову и посмотрела Тамаре в лицо.