Книга Голые души, страница 207 – Любовь Левшинова

— Замолчи… – Татум с надрывом посмотрела на потерянного Вертинского.

— Нет, это ты замолчи! – болезненным воплем взорвался мужчина. – Ты в последнюю очередь имеешь право что-то говорить, – с презрением бросил он и сделал предупредительный шаг к Татум. – Документы, Дрейк, – строго приказал Старицкий. – Или скажи, у кого они.

— Я не знаю… – Смелость потерялась в растерянности.

Дрейк судорожно выдохнула, собирая волю в кулак. Переглянулась с Крисом, тот смотрел на нее настороженным, но твердым взглядом, призывая держаться до конца.

Татум посмотрела на Виктора. Парней Якудз было звать опасно. Они должны были разобраться во всем сами.

— Документы, – повторил Андрей Игоревич. – Слепенко растопчут Вертинских, как Крис когда-то поступил со Славой. – Он вздернул подбородок.

Дрейк в ужасе покачала головой.

— Ты больной.

— Андрей, перестань, – вмешался Люк со слабой надеждой на благоразумие брата. – Это уже слишком, это было давно, да и кто мы такие, чтобы судить, – попытался он остудить пыл мужчины, но тот вскинулся, резко обернувшись к брату, и все замерли, глядя на пистолет в его руках.

— Кто я? – ошеломленно переспросил он. – Я человек, которого не помнит младший брат, вот кто я, – с отчаянием прорычал мужчина. – Я тот, кто был рядом во время твоих падений, выздоровления, – твой лучший друг рядом должен был быть тоже. – Он махнул рукой с зажатым в ней пистолетом в сторону Криса, отчего Вертинский инстинктивно пригнулся.

— Когда ты просыпался от кошмаров, когда из-за депрессии не выходил из дома неделями, когда заново выстраивал свою жизнь и знакомился с родителями. – Он смотрел Люку в глаза, оружием указывая на Криса, и в его взгляде, во всем его существе читалась боль.

Не пережитая, непереваренная, более острая, чем даже у самого Люка, – боль того, кто наблюдает за страданиями родного человека со стороны и ничем не может помочь. Боль, окрашенная яростью из-за беспомощности.

— Он должен был быть рядом.

Искрящаяся обидой ненависть повисла в воздухе. Дрейк казалось, стекла в окнах могут треснуть от напряжения, звенящего в голосе мужчины. Она всем своим существом хотела рвануться к Крису, видя его боль и сожаление об упущенном времени во взгляде Люка, но Вертинский взял слово первым.

— Он прав, – честно согласился Крис. – Я боялся и думал только о себе, а чем больше проходило времени, тем страшнее становилось вернуться. – Он посмотрел на Лу, открыто признавая свои грехи. – Я облажался.

— Да, облажался, Крис. – Старицкий не дал молчанию расставить все точки над «i». Раздраженно дернул губой, наклонил голову вбок. – А знаешь, что до хохота иронично? – Он заглянул Крису в глаза – во взгляде его видна была сорванная чека гранаты. – Рядом была она. – Он махнул рукой в сторону Дрейк. – Та, которая сделала с ним это.

Татум замерла. Сердце ухнуло вниз, разбившись под ногами, в глазах закипели слезы.

Вот к чему все шло.

Баржа кренилась влево.

С ее ошибок наконец слетел плотный слой замазки – почерк Татум Дрейк стал виден. Кровавая, уродливая подпись под признанием содеянного.

Взгляд Люка она не видела – смотрела на него, но не видела.

Земля ушла из-под ног, кислорода стало не хватать. Баржа кренилась влево, переворачивалась, тонула.

Казалось, последние три года были сном: на руках – все еще влажная, липкая кровь, у подошв ботинок – рассыпанные по асфальту золотистые волосы того, кто появился не в то время не в том мете. Перед глазами – зеленые пятна утихающей ярости, а осознание сотворенного мерзко горчит на кончике языка.