Книга Голые души, страница 145 – Любовь Левшинова

— Мы занимаемся спортом, изучаем иностранные языки, – продолжила Тат их общую исповедь. – Занимаемся сексом, верим в Бога, но не верим в религию. Мы не можем объяснить родителям, почему нам нужны друзья. Мы курим, потому что напиваться каждый день – дорого. – Тат тихо засмеялась, качая головой. Поначалу это ведь и правда было ее оправданием пристрастия к табаку. – У нас есть точная ротация чувств. – Она пожала плечами. – У нас есть точная ротация членов. Мы устраиваем пятьдесят вечеринок в год. Мы улыбаемся с семьей и воем до своей остановки в метро. Ну, или в «мерседесе». Или в «БМВ», – кивок в сторону Сухорукова, – тут нужно смотреть на исходные данные. Мы разбираемся в литературе. Мы режем руки.

Татум не рассказывала Марку о прошлом, на вопросы отвечала размыто. Но она говорила о куда более личном. А потом задрала рукав зимней куртки и показала тонкие темные полосы на левом предплечье. Когда-то, три года назад, там не было живого места.

Марк кивнул, без слов прося не замолкать.

— Мы рисуем, когда нам плохо, – продолжала Дрейк, – мы пьем, когда нам плохо. Самостоятельно справляемся с депрессией, о которой родители узнают постфактум от врача. Мы привыкли справляться сами. Мы привыкли справляться вместе. Мы друг другу ближе, чем родня.

Дрейк криво усмехнулась, поднимая взгляд от собственных ботинок. Марк ее понимал. Она не говорила, но рассказывала почему. Почему все, что с ней произошло, – случилось. И почему куда больнее было услышать не обвинения сегодня утром, а обвинения не в том.

— Наши родители знают о нашей жизни тридцать процентов от силы, мы ставим на телефон пароль не потому, что кто-то увидит наши селфи, а потому, что, увидев содержимое, родители от нас отрекутся. Мы – плохие дети хороших родителей.

Марк не был ангелом. И то, что говорила Дрейк, колючей проволокой обхватывало сердце, потому что было правдой.

— Когда мы втихаря напиваемся – мы не звоним бывшим, мы высказываем родителям то, что не можем сказать трезвые. – Татум подавила всхлип, вспомнив тот день. – Мы говорим, что мы слабые, что нам нужно тепло, мы раскрываемся. На следующее утро все повторяется. Мы устали. Нам трудно для всех быть идеальными. Нас выматывает быть душой компании. Нам надоели ужины в ресторанах с родителями. – Она послала Марку очередную понимающую улыбку: вчера он именно это и делал, когда они встретились, – сбегал. – Нам легче закинуть в себя кофе и пару таблеток кофеина-бензоат натрия, чем встать в семь утра. Мы знаем, что щелочь нейтрализуется кислотой. Мы знаем, что кислота нейтрализуется водкой.

Уродливый пазл юности складывался перед глазами дьявольской мозаикой. Татум была бесконечно рада, что из своего настоящего вырезала половину этого монолога. Не было больше настолько раздирающих душу чувств. Но тогда были.

— Мы умеем скрывать от родителей, что мы пьяны или обкурены. Мы понимаем друг друга без слов, делаем себе больно, когда больно делают нам, плюя на чужое мнение, и бесимся от замечаний близких.

Марк кивнул. Дрейк написала новый завет их поколения.

— Мы просто с-л-и-ш-к-о-м. – Она по буквам проговорила слово сквозь горькую усмешку и последний раз затянулась. – Слишком обсуждаемые, слишком красивые, слишком плохо учимся. Это мы. Несчастные дети хороших родителей. Веселые и слишком «слишком» для этого мира. И главная наша проблема в том… что мы уже давно не дети. И последствия разгребаем взрослые.