Книга Измена. Я больше тебе не принадлежу, страница 14 – Кира Арден

Я помню этот секундный, неконтролируемый шок на его лице, который мгновенно сменился злостью в глазах. В ту секунду в «Кофемании» Антон узнал про мою жизнь больше, чем я сама позволяла себе понимать за последние два года. И эта ситуация оголила то самое несовершенство, которое было скрыто за фасадом идеального брака.

Я не хотела, чтобы он это видел, но где-то в самой глубокой части моей души, тихий голос прошептал: «Слава богу. Хоть кто-то знает правду».

Я опускаю голову на колени, пряча лицо в ладонях. Моя выстроенная, безопасная жизнь начинает сыпаться, как карточный домик, и я не знаю, как это остановить. Да и хочу ли останавливать?

Внезапно сквозь шум льющейся воды пробивается приглушенная вибрация.

Я вздрагиваю. Телефон остался в кармане пиджака. Достаю его, ожидая увидеть очередное сообщение от мужа с вопросом, почему я так долго, но на экране высвечивается фотография мамы.

Я торопливо вытираю лицо холодными ладонями, откашливаюсь, пытаясь придать голосу нормальное звучание, и провожу пальцем по экрану.

Я торопливо вытираю лицо холодными ладонями, откашливаюсь и провожу пальцем по экрану.

— Привет, мамуль.

— Привет, родная. Не вовремя?

— Нет. Всё нормально. Ванну набираю.

— Поняла.

Она не спрашивает про папу, про рассаду, про соседей. Мама молчит, и в этом молчании через четыреста километров телефонного провода я чувствую её так отчётливо, как будто она сидит рядом на краю ванны.

— Мам, - говорю я, и голос предательски садится на первом же слоге.

— Тихо, - говорит она очень спокойно. - Не надо.

Одно слово. Она знает, что я не одна в квартире. Она знает, что я не могу говорить. Она не требует объяснений.

Я зажимаю рот ладонью и смотрю в потолок, потому что если я сейчас опущу голову - заплачу, и это будет слышно.

— Я просто хотела услышать твой голос, - говорит мама. Будничным тоном, как будто ничего не происходит. - Папа тут опять с грядками воюет. Говорит, помидоры в этом году не те семена.

— Угу.

— Ника.

— Да, мам.

— Ты помнишь нашу старую скамейку у калитки? Я там сижу каждый вечер. С чаем.

Я не сразу понимаю. Потом понимаю.

Я здесь. Я жду. Приедь, когда сможешь.

— Помню, - говорю я.

— Ну и хорошо, - она делает глоток чего-то. - Всё, не буду тебя отвлекать. Отдыхай.

— Спокойной ночи, мам.

— Спокойной ночи, дочка. - пауза в полсекунды. - Я люблю тебя.

Она никогда не говорит это просто так, между делом. В нашей семье это не принято потому что это слишком серьёзные слова, чтобы бросать их вслед. Мама говорит их только тогда, когда хочет, чтобы я точно знала.

Связь обрывается.

Я сижу на холодном кафеле, держу телефон обеими руками и слушаю, как вода наполняет ванну.

Ветер на двадцать пятом этаже строящегося монолита пробирает до костей, забивая под воротник куртки мелкую бетонную пыль. Вокруг грохочет техника, матерятся прорабы, краны таскают тонны арматуры на фоне серого, тяжелого московского неба. Это моя стихия. Здесь всё просто и понятно: есть чертеж, есть смета, есть сроки. Если подрядчик косячит, то он вылетает. Если бетон не набирает прочность, то мы его сносим и заливаем заново. Любую ошибку можно исправить деньгами или жесткими решениями.

Любую, кроме той, что я совершил пять лет назад.

Я стою у края неогороженной бетонной плиты, глядя на копошащийся внизу город, и не слышу ни перфораторов, ни криков начальника участка. Перед моими глазами с маниакальным упорством стоит образ одной и той же женщины. Ее тонкое, бледное запястье и желтовато-лиловый овал на нем.