Книга 1977, страница 47 – Александр Скок

Витрина пестрела сладкими обещаниями: булочки, пирожные, трубочки с кремом словно выстроились на парад перед сладкоежкой. Глаза разбегались. Я окинул взглядом это изобилие и, обращаясь к Ане, произнес:

— Выбирай, что хочешь. Я угощаю.

Она недолго думала:

— Булочку с маком. И чай.

— Только и всего? – удивился я.

— Да, – кивнула она.

Не стал настаивать. Взял ей булочку, усыпанную маком, как будто кто-то щедро посыпал ее звездами, и кружку чая. Себе же набрал целую гору: трубочку с заварным кремом, розовое пирожное, плюшку. И, конечно, чай. В стеклянном стакане, помещенном в металлический подстаканник. Классика жанра, как в поезде дальнего следования.

Мы расположились за столиком у окна. Кафе было небольшое, простое, со скромным интерьером. Белые стены, круглые столики со снежно-белыми скатертями, занавески на высоких окнах, словно невесомые облака. И все же в этой простоте, в этой советской аскетичности было что-то притягательное, уютное. Кажется, время здесь замедлило свой бег, и мы оказались в маленьком оазисе спокойствия посреди шумного мира.

Я поднял стакан с чаем и чокнулся с Аней.

— За зачет! – произнес я тост и отпил чай.

Между глотками скользнул взглядом по нашим соседям, тем самым парням. Они расположились через стол от нас, который стоял за спиной Ани. Она едва заметно кивнула, отхлебнула чая и, уткнувшись подбородком в ладонь, уставилась в окно. В ее глазах читалась не радость, а какая-то странная обреченность.

— Все позади. Забудь этот день, как страшный сон, – сказал я.

Она вздохнула, звук вышел короткий, горький.

— Грустно немного, – произнесла она. – Не честно сдала. Это нехорошо.

— А было бы лучше не сдать? – спросил я, стараясь разрядить обстановку.

Она пожала плечами.

— Теперь можно спокойно заняться латынью. Без спешки. Тогда твоя совесть будет чиста, – сказал я и попробовал трубочку. Недурно.

— Где только взять на это время.

Я усмехнулся. В ее словах слышалась неподдельная усталость.

— Ты говоришь как министр – вся в делах, – заметил я, наблюдая, как она потягивает чай.

— Не министр я, а просто студентка. Времени и правда нет. Мне и на гимнастику надо, и на фортепиано, и на практику. Где ж тут время на латынь взять?

— Ничего себе график! И впрямь много всего. А что за гимнастика?

— Спортивная. У меня первый разряд. Отец хотел, чтобы я стала кандидатом в мастера спорта, но я выбрала учебу.

— А я вот боксом занимался. Правда, недолго, всего полгода. Но кое-чему научился. А ты не думала что-то убрать? Например, гимнастику? Чего-то ты уже добилась в ней. Если не планируешь расти дальше, зачем ходить?

— Вот и я так считаю. И мама. Но мой отец… У него другое мнение. Он говорит, что хочет сделать из меня советского человека. Чтобы я не была такой, как те… которые ему по работе встречаются, – вздохнула Аня, с тоской глядя куда-то в сторону.

— Он же у тебя в милиции работает?

— Да.

— А кем?

— Следователем.

— Просто он желает тебе добра.

Аня кивнула и откусила кусочек от булки.

— Вкусно. Спасибо, – поблагодарила она.

— Не за что. Прости за вопрос… А сколько тебе лет?

— Двадцать. А тебе? – спросила она в ответ.

Ее вопрос прозвучал для меня, как выстрел в тишине. Я чуть не вздрогнул. Что ей ответить? Сказать, как есть? Двадцать семь? Или лучше соврать?