Книга 1977, страница 26 – Александр Скок

Я ответил ей короткой улыбкой и, развернувшись, медленно направился к выходу, слушая, как мои каблуки гулко стучат по темной бетонной плитке.

Отойдя на несколько шагов от гастронома, я ощутил, как напряжение постепенно отпускает, словно шипы внутри растворяются один за другим. Только теперь я заметил в руках бутылку кефира. Полуторалитровая, стеклянная, без этикетки, но с широким горлышком, закрытым зеленой фольгой. Присмотревшись, увидел выбитые на ней слова: «КЕФИР. Жирный. СРЕДА. ОСТ 4929–71. Цена 15 коп.»

Словно этот текст на фольге оживил в памяти что-то старое, давно ушедшее. На мгновение во всем этом месте, во всей этой ситуации я почувствовал что-то зловеще знакомое. Сняв фольгу, я сделал несколько осторожных глотков. Кефир оказался прохладным, но меня не волновало, что завтра я могу оказаться с больным горлом. Отпрянув от бутылки, я стер с верхней губы белые усы. Ощутил, как прохладная густая волна прокатилась по горлу, опустилась в желудок и там уютно улеглась, как давно забытое чувство покоя.

Верно говорил батя – раньше все было вкуснее. В голове всплыли его слова, будто услышанные только вчера. За свою жизнь я не раз пробовал кефир, купленный в современных магазинах, и каждый раз в нем было что-то неуловимо чужое, какая-то недосказанность во вкусе, словно из него нарочно вырезали какую-то важную часть. Каждый глоток оставлял привкус обмана, как если бы заплатил за него сто двадцать рублей, а получил продукт на пятьдесят, и то по снисхождению.

Но тут все было по-честному. Никакого обмана, никакой недосказанности. Кефир был как кефир, каким он и должен быть: честный, вкусный, настоящий. На свои тридцать копеек. Я быстро пересчитал сдачу – ровно семьдесят копеек. Но одно смущало: на фольге ведь значилось «15 коп.», а продали за тридцать. Меня обманули? Возможно. Хотя, скорее всего, тут было что-то другое. Я решил разобраться с этим позже.

Я брел по тротуару, стискивая в руке холодную бутылку кефира, и время от времени делал по глотку, ощущая, как холодный напиток обжигает горло. Было что-то неправильное в этом месте, чуждое моему взгляду и сознанию, что-то, отчего волосы на затылке вставали дыбом, но я все же шагал вперед, потому что останавливаться не хотелось. На окнах пятиэтажек не было гирлянд, лишь кое-где наклеены бумажные снежинки – те самые, которые обычно вырезают дети в начальной школе.

Лица редких прохожих всплывали и исчезали, почти как в тумане, и каждый, казалось, сверлил меня взглядом. Они оглядывали меня – мою шапку, пальто, пустую бутылку – словно пытались рассмотреть что-то такое, чего я не знал о себе сам.

Когда кефир кончился, я машинально бросил бутылку в снег и тут же оглянулся, словно ждал, что кто-то появится из тени и шепнет мне на ухо: «Не надо так делать». Но вокруг было пусто. И все же от кефира или, может быть, от того, что на ногах у меня были летние туфли, меня прошиб озноб. Хотелось назад, но что-то удерживало меня на этой улице, как будто сам город не хотел меня отпускать.

И вот перекресток, мое внимание цепляется за вывеску «Столовая». Обычная вывеска, но что-то в ней притягивало, как это бывает с местами, которых не существует на карте. Я ускорил шаг, войдя внутрь так быстро, будто кто-то подталкивал меня сзади, но никого позади не оказалось.