Книга Искатель, 2008 № 08, страница 103 – Журнал «Искатель», Станислав Родионов, Владимир Анин, и др.

— Лидуша, ты пойми, я должен попробовать. — Он обнял ее за плечи. — Прости, дорогая, но порой мне так одиноко, как будто я один на этом свете, даже ты своим теплом и любовью не можешь этому противостоять. Дело в том, что вы за эти годы стали совсем другие, незнакомые, как будто, на земле появился новый вид homo sapiens. Вы сами не замечаете этого превращения, а меня оно отторгает от современных людей. Я хочу в сорок пятый, в свой мир, и мне почему-то кажется, что именно сегодня у меня есть шанс. Прости, милая. — Он привлек ее к себе и поцеловал мягкие, с сильной проседью волосы, а затем заспешил к двери.

— Сергей, я боюсь, если тебе вдруг удастся то, что ты задумал, что будет с нами? Ведь все может измениться, наша сегодняшняя жизнь, если ты вдруг появишься сразу после войны. А как же Витюшка, Ксения?

Она еще что-то говорила, но он уже не слушал ее. Оторвав наконец от себя руки сестры, он еще раз торопливо поцеловал ее, с силой оттолкнул и заспешил к двери. Ему показалось, что кто-то стоял на лестнице, в темноте и при его появлении испуганно шарахнулся в сторону. Раздумывать было некогда, он легко сбежал вниз и ушел в наступающую ночь.

Он шагал так быстро, как будто от скорости его движения зависел исход сегодняшнего вечера; это была та же дорога, что привела его год назад на дачу сестры. Вот справа наплыл железный витой забор, за которым громоздился ярко освещенный трехэтажный особняк с круглой башенкой; хозяин, кажется, заезжий армянин. Такие виллы, разграбленные, с валяющимися на полу книгами в дорогих переплетах, со спящими солдатами по нескольку человек в роскошных кроватях, он видел в Польше, Восточной Пруссии; только, как правило, виллы эти окружали огромные старинные парки, а не куцые дачные участки. Что там кричала ему вслед Лида? Ну конечно, она боится, как бы не нарушилась их обустроенная, комфортабельная жизнь. Злоба к сестре родилась в его сердце. Разве он не принял крестную муку, прошагав пол-Европы, проваливаясь в бездну бреда и корчась от боли в лазаретах и госпиталях после ранений? И тут же подумалось: тогда, стреляя и вгрызаясь в землю под сумасшедшим обстрелом, мучаясь от фурункулеза из-за нередких ночевок на снегу, а иногда от раздражающей чесотки из-за грязи и вшей, он не воспринимал свое участие в гигантской людской бойне как продуктовую карточку на льготы и довольствие в будущем, а просто воевал, как вся страна. Что он разозлился на сестру? Она ребенком тоже хлебнула лиха, и почему что-то должно измениться в ее сегодняшней жизни, если он исправит злую шутку, что сыграло с ним время. Как обрадуются мама, дядя Пахом, если он объявится сразу после войны и все возьмет на себя, даст возможность не надрываться старикам, отдохнуть.

Вот и глухой зеленый забор, который он тогда принял за ограду воинской части. Как-то зимой, гуляя, он разговорился с одним из охранников этого плотно занавешенного от людских глаз клочка земли и узнал, что внутри три дачи: у одной хозяин — банкир, у другой — известный шоу-бизнесмен, у третьей — еще кто-то, а забор возвели после того, как полтора года назад «грохнули» одного из них. «Что-то не поделили», — сказал охранник. Тогда Сергей вспомнил эпизод: как не смог выполнить приказ — расстрелять немца, по недоразумению наткнувшегося на их сильно истаявшую часть и тут же испуганно поднявшего руки при виде советских солдат. (Был он грузный, в возрасте, может быть, и управлялся где-нибудь на солдатской кухне.) В тот раз они чуть не попали в окружение и было не до пленных — ему и еще одному солдату отдали приказ: расстрелять, а он не смог — перед тем как нажать курок, рывком поднял ствол вверх, — мог вполне попасть под трибунал, а тут... Почему так обесценилась человеческая жизнь? Тогда, под пулями, сами, часто погибая, пытались спасать порой совсем незнакомых людей. Война рождает ненависть к любой форме насилия. А теперь? Какая-то противоестественная тяга к насилию — все это кричало, лезло, царапало душу с экранов телевизоров, кино, накладывало отпечаток на лица людей в каждодневной толкотне и давке. Может быть, людям уже тесно на земле? В сорок пятом думалось: еще немного потерпеть, пострадать — и после победы мир и покой воцарятся на веки вечные.