Книга Искатель, 2008 № 11, страница 15 – Журнал «Искатель», Андрей Гальцев, Максим Чупров, и др.

Стенные часы тихо пробили два часа ночи. За окном густо висел мрак. Где-то за домами взвыл пьяный голос, и вновь сошлась тишина, в которой бегали ненормальные и доселе неизвестные ему мысли.

— Слушай, ты стопку с чужими пальцами поставила на стол? Где она?

Он впервые за долгое время посмотрел ей в лицо и не узнал ее. Лола постарела и потеряла всякую привлекательность. Это было несчастное, одичалое лицо шизофренички. Послушно достав из сумочки стопку, завернутую в мягкую салфетку, Лола взялась развернуть салфетку, но Эдик выхватил и осторожно поставил сам, не добавляя новых отпечатков.

— С тобой делов наделаешь! — проворчал.

— Да иди ты! — ответила она ему с вызовом.

«Вот беда! Зачем я все это затеял? На кой хрен мне эта Светка, эти акции, эта вода? Ради чего я совершил такую подлость?» — спросил он себя и не ответил. На такие вопросы никто никогда не имел ответа. Просто совершил, и все.

— Мы с тобой даже вдвоем его не поднимем, — сказал он ей.

— Что?! — взвыла она в полный голос. — Я еще таскать должна?! Давай деньги сюда, ублюдок! И побыстрей!

— Тихо ты, чего разоралась?! — закричал он шепотом.

— А что, испугался, кровосос! Деньги давай! Ты говорил, что он всего-навсего уснет, а я уйду! А это что, что это?! — она тыкала пальцем в сторону комнаты.

Странно, подумал он, истерика не отменила в ней жадности. И как она ловко насчет сна заговорила, хотя ясно ведь знала, о каком сне речь. Они просто из тактичности, когда о деле договаривались, не произносили слово «смерть», заменили его «сном». Вот гадина!

Мелкие бесы пробегали по ее лицу. Глаза были напряжены, и ноздри стали большими, как у животного. Она оскалилась, показав передние зубы. Даже эти зубы имели гадкое и страшное выражение. Верхняя губа норовила задраться к носу, как у собаки в приступе ярости.

У него мелькнула мысль застрелить ее из Жориного пистолета и расположить так, будто они боролись. Она его — ядом, он ее — пулей. Мысль полезная, но не было сил эту мысль исполнить. К тому же Эдик еще никогда не стрелял из пистолета.

— Вот что, милая, пойдем отсюда. Нам надо рассчитаться, и вообще — пора.

Она резко встала и вышла из квартиры, топая, как пьяная лошадь. Он вспомнил о необходимости украсть украшения. Вернулся, выгреб из ящика бусы-цепочки, рассовал в два кармана плаща и выбежал за ней следом. Покойник лежал неподвижно и тихо, но Эдику показалось, что тот притаился и все слышит, а может, и видит, только это уже не связано с его закрытыми глазами и с его толстым ухом.

В машине Лола клацала зубами, но при виде денег собралась. Правда, пересчитать их никак не могла; он сам вместо нее сделал это дважды.

— Видела: пять тысяч. Все, мы в расчете. И не думай ни о чем. Тебе надо выспаться и все забыть. Куда тебя отвезти?

Она молчала.

— Куда, Юля?

Услышав свое родное имя, она выпрямилась, о чем-то вспомнила, потом припала к его плечу и зарыдала. Деньги посыпались с ее колен на пол.

— Ну все, успокойся. Ты хорошая девочка, тебе приснился страшный сон. Забудь. Спи! Спи, Юлечка, спи.

— О, если б это был сон! Я была бы самой счастливой на свете!

Она обмякла и тут же уснула. Теперь перед ним стоял во весь рост двухголовый вопрос о Лоле. Так... значит, завтра вернется Света, вызовет милицию — те начнут искать клофелинщицу. Пальцы на стопке чужие, сапоги на Лоле тоже были чужие, на два размера больше. Вроде не так оно и страшно... если в отношении улик. Эдик собрал рассыпанные деньги, сменил обувь на Лолиных ногах, завел машину. Вскоре чужие сапоги и куртка попали в мусорный бак, откуда их на заре извлекут бомжи; а комок полудрагоценностей упал в один из прудов парка Дружбы — это, считай, навсегда, ибо драгоценности не всплывают. Где-то в отдаленной и сумрачной части ума приподнялся вопрос о чистке прудов и возможном обнаружении блестящей мишуры, но неодолимая лень махнула вялой рукой на этот вопрос; да и что с того, если когда-нибудь найдут? Пускай.