Книга Черные перья, страница 40 – Ребекка Нетли

Эдвард сегодня рассеян, то и дело что-нибудь роняет, опрокидывает банку с кистями, дважды поправляет положение моей головы с такой силой, что я, вздрогнув, вскрикиваю, а он, похоже, и не замечает.

Меня неотступно преследуют не только слова на окне, но и письмо Эви. Почему она думала, что погибнет? Метания повредившегося рассудка? И я снова вспоминаю намек мистера Форстера на то, что Эви и Джейкоб умерли не от скарлатины. Смотрю на Эдварда, и во мне усиливается холодок подозрения. Нет, нельзя позволять мыслям двигаться в этом направлении. Иначе я точно пропаду. Ведь я не замечала за ним ничего, что могло бы вселять страх в Эви. Если она и боялась, то чего-то другого.

В голове сумятица. Эдвард говорил, у Эви была тайна. А письмо она написала до того, как Эдвард узнал о ней, или после? Мне не хотелось бы так думать, но, может быть, я не разобралась в Эдварде? Познакомившись с ним, я нутром почуяла, что он не из тех, кто решает вопросы грубой силой. Однако жизнь научила меня тому, что подобные наклонности нетрудно скрывать. Никто из знакомых моего отца и не догадывается, что за закрытыми дверями он способен на жестокость.

Я наблюдаю за Эдвардом, как будто по его позе, движениям, по тому, как он смешивает на палитре краски, можно что-нибудь понять. Если бы тиранические наклонности были в его природе, неужели я бы не поняла? А ожерелье? Мой отец пускал в ход кулаки и за менее тяжкие грехи.

Вспоминаю рассказ миссис Норт о первом браке Эдварда, его крушении и задумываюсь, а может, слова Эви – просто фигура речи. Если верить миссис Норт, у Эви пошаливали нервы и она вполне могла в порыве раздражения слишком драматизировать положение дел. Конечно, так оно и было.

По стенам ползет мрак. Наконец Эдвард отступает на шаг от мольберта и разминает спину.

— Смотри, Энни.

У меня затекло все тело, я неуклюже поднимаюсь и подхожу к нему. Холст высотой почти с меня. Я смотрю на себя с удивлением, переходящим в радость. Разумеется, я не такая. Подхожу ближе, чтобы рассмотреть каждую черточку своего лица, от плавных линий лба и светлых пятнышек на радужке до изгиба губ. Однако самое замечательное – волосы, разметавшиеся вокруг головы подобно черному пламени, а шея и плечи словно фарфоровые – от одного взгляда на них могут появиться синяки.

— Довольна? – К Эдварду вернулось хорошее настроение, и я не могу сдержать улыбки.

Мы идем в жилые комнаты выпить чаю, но в холле он вдруг сворачивает к лестнице.

— Сначала переоденусь, а потом до ужина поработаю в саду. – И он смотрит мимо, как будто, запечатлев мой образ, утратил ко мне всяческий интерес.

Эдвард не пришел и на ужин, и с наступлением ночи я ложусь спать одна.

* * *

Когда я просыпаюсь, дом погружен в полуночную дремоту, часы показывают половину двенадцатого, шторы раздвинуты, в окно, выходящее на болота, виден яркий глаз луны. Сна как не бывало.

У меня возникает внезапное желание снова увидеть свой портрет, посмотреть на себя глазами Эдварда. Или мне просто нужно убедиться, что я существую? Поскольку собственная плоть кажется призрачной.

Взяв свечу, я иду по коридорам, прислушиваясь к легкому шарканью тапочек, пристально всматриваясь в лампы, похожие в темноте на маяки.

Стиснув подсвечник, захожу в мастерскую. Пламя заливает кромешная тьма. Я иду к портрету, огонь вдруг вспыхивает сильнее, и я снова впитываю реальность своего лица, удивляясь тому, что имею какую-то форму. Однако, любуясь собой, я также вижу общее с портретами Эви. Рассматриваю глаза, рот, подбородок и понимаю, что сходство не в чертах. Все дело в неуверенности на лице. Я всегда так смотрела на Эдварда или это появилось недавно?