Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 69 – Евгения Райнеш

— Разве подобное может быть в таком небольшом городе, как Яруга? Нет, конечно, маленьким его не назовешь, но ведь не мегаполис же…

— Представь себе. И год рождения… — директор вдруг пожевал бледные губы. — Чертовщина какая-то. По году выходит, что он — мой ровесник. Ничего не понимаю. Только в похоронной компании разбираться не стали: раз в паспорте написано, так в книгу и внесли. И на могиле год рождения — 1970. В общем…

Он замялся.

— Не знаю почему, — произнес после паузы, — только мне совершенно расхотелось в эту историю лезть. И тебе не советую.

— Но статья для сайта… — попробовал я озвучить свою версию.

— Возьми некролог. Девочки из бухгалтерии для газеты составляли. Этого вполне хватит.

— Я уже поставил некролог…

Но Игорь Сергеевич замолчал, и я понял, что больше ничего от него не добьюсь. А ведь хотел еще как-то с разговорами про Тора подлезть. Но теперь и соваться не стоит. Директор встал и пошел к выходу. Уходил, не прощаясь, старался покинуть кафе, как можно незаметнее.

И вообще народ уже явно расходился.

Глянул на часы. Казалось, что со времени, как зашел сюда, прошло не более получаса. Но факты говорили: стремительно приближалась полночь. Пока я беседовал с директором, исчезли и девочки из бухгалтерии, совмещенной с отделом кадров, и основная часть киперов. Поминки закончились.

Я, не спеша, дошел до дома. Сегодня почему-то привычная дорога казалась загадочной и таинственной. Сумерки веяли свежестью, приятной после жаркого дня. Фонари вдоль левой половины дороги не включилась, и тени скособочились, вывернулись в странной конфигурации. Они не плясали по стенам домов, как обычно, а словно крались за мной, подскакивая на неровном бордюре.

И дома… Дома меня ждал сюрприз.

Сразу от двери я понял, что пахнет чем-то странным. В смысле, странным для нашей квартиры. Сладким, немного молочным и вязким. Осторожно и высоко поднимая ноги, я прошел по коридору, выглянул. Из кухни в спальню по полу стелилась белая липкая полоса, перемежаемая отпечатками мягких лап.

Так и есть. На кухне валялись три пустых банки сгущенки, которые я держал «про запас». Все они были продырявлены острыми и твердыми когтями.

Я пошел по следу в спальню.

На кровати, свернувшись в сытый и мягкий клубочек, спал перепачканный сгущенным молоком рысенок. Треугольные ушки подрагивали в такт с неспокойными лапками: он бежал во сне куда-то. Шерсть вокруг пасти торчала сладкими колтырями, усы слиплись.

— Эх, Чеб, Чеб, — с укором сказал я.

А потом хлопнул себя по лбу:

— Эх, Захар, Захар…

За всеми этими трагическими происшествиями и загадочными делами я совершенно забыл о полнолунии.

Такие вот трали-вали…

Я словно ужасный ночной кошмар запомнил первую трансформацию сына. Из тех снов, которые одновременно туманны, тягучи и нереальны, а в то же время — запоминаются конкретными мелочами, разбросанными по их ткани то тут, то там.

Не знаю, случайно или нет, но впервые это произошло в том самом месте, где с большой долей вероятности Чебик и был зачат. Тогда мы только отметили первую годовщину рождения, и он в переноске на моей спине уже чувствовал себя, наверное, уверенней, чем в своей кроватке.

Как только повеяло летом, весеннее прозрачное небо загустело пронзительно голубым, а солнце стало по-настоящему жарким, я почувствовал невероятную тоску. Такую… инфернальную. За гранью реальности, непонятно о чем.