Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 127 – Евгения Райнеш

— Аннушка от его смерти долго в себя прийти не могла. Полтора года как помешанная ходила. Я за ней ухаживала, даже временно переехала, она настолько в себя ушла, что даже бытовыми вещами заниматься перестала. Ни ела, ни пила, ни умывалась. Я с трудом сестру вытянула из этой бездны сумасшествия. А когда она в себя пришла, то все повторяла: «Егорка не живет, как же нам-то жить позволено?». Мы с Аннушкой года три назад поругались, не разговаривали, а тут она вдруг звонит мне и бесстрастно так, будто голос в хлорке прополоскала, сообщает: «Дело сделано. Егорка теперь на том свете со своим убийцей встретится. Плохо это, но сын меня простил, я знаю. Потому что сниться мне перестал». А наутро новость со всех утюгов хлынула: ветеринара убили. Про льва болтали, но я-то точно знала: какой там лев? Скальпель нашли, мне подруга, которая секретарем в оперотделе работает, рассказала. Кто бы еще так ладно со скальпелем справился, как ни Аннушка?

Я с сожалением выдохнул. В голове не укладывалось, что милая, добрая бабАня способна на такое жестокое убийство. Хотя мать за своего ребенка… Если это, конечно, не Тави, тут же с грустью подумал я. И понял, что очень скучаю по летавице.

Но вот и все. Я знал теперь, кто убил Литвинова. Татьяна Александровна откроет правду и для реального мира, и для мира, где живут странные сущности… Нужно рассказать управнику, он отцепится от Тави, и она наконец-то сможет вернуться из столь ненавистной ей спячки и дальше тянуть с меня финансы для блужданий по магазинам. Сестра бабАни обещала подтвердить все, что рассказала мне сейчас.

Я отдал Татьяне косметичку с документами, испытывая не очень правильное облегчение.

— А кто отец Игоря? Она говорила?

До меня только сейчас дошло, что наверняка это не был обычный человек. По своему опыту я знал: перевертыши рождаются от любви с особыми сущностями.

Татьяна покачала головой:

— Я и сама-то видела пару раз. Случайно. Она не знакомила, даже имени ни разу не назвала. Один раз застала их вместе в парке, не разглядела издалека, второй раз — случайно у нее в квартире встретились. Но он быстро попрощался и ушел. Одно могу сказать, очень красивый — бледный, изящный, с темными волосами. Грация у него такая… нечеловеческая что ли. Может, спортсмен какой. И голос… Завораживающий, просто магический. Я от него только «До свидания» услышала, и то потом месяц мне этот голос во снах являлся. Что уж говорить об Аннушке, когда она с ним вот так наедине столько времени проводила. А еще… Все два раза он во всем черном был. И не просто в черном: с золотом. Первый раз в парке я его увидела осенью, так плащ на нем золотыми узорами был расшит. Даже издалека и в октябрьской хмари они светились. А второй раз на черной футболке золотая цепь висела. С большой такой подвеской. Вроде как кошачья морда.

Перед глазами всплыл образ Феликса — один в один как в рассказе сестры бабАни.

— И он, конечно, исчез? — спросил я уверенно.

И не ошибся.

— Исчез, — кивнула Татьяна. — А когда я заметила, что сестра в положении, только одно спросила: «Он?». Аннушка сразу поняла, о чем я. И ответила «Он». Потом добавила: «Только больше никогда не спрашивай. Я так захотела, его вины нет». Я, конечно, когда эта болезнь у Егорушки обнаружилась, пытала ее, несмотря на обещание. Понятно, наследственное что-то. Но отступала быстро, Аннушка-то в генетических всяких делах явно больше меня знала. Чего зря было сердце надрывать? Мы хотели Горушку спасти. Да вот видишь, как все получилось…