Книга Когда снега накроют Лимпопо, страница 123 – Евгения Райнеш

Я зашел в квартиру, в которой бывал почти каждый день в течение последних трех лет. Вдруг понял, что никогда не проходил дальше кухни, как правило, ждал у порога Чебика или пил чай за небольшим столом с клетчатой скатеркой.

И сейчас открытая дверь в спальню чудилась приглашением в пещеру Алладина. Я должен был найти волшебную лампу — документы бабАни, которые меня попросили принести в больницу. Помедлив пару секунд, я отважно шагнул за порог в неизвестность. И тут же накрыло вкусным старинным уютом.

В небольшом зале в глаза сразу бросалась «горка» незамысловатого дизайна, переполненная книгами. Бумажные фолианты с потрепанными корешками были везде — плотно утрамбовывались за стеклянными дверцами, где по правилам должен красоваться хрусталь, забивали пространство под телевизор, двумя рядами громоздились на открытых полках. Я уже давно не видел столько бумажных книг сразу.

Деревянные половицы мягко пружинили под ногами и чуть постанывали. Ровно настолько, чтобы не раздражать напряжённые нервы, а придавать ощущение домашней таинственности. У круглого стола, застеленного допотопной кружевной скатертью с жёлтой от времени бахромой, стояли два кресла с накидками воланами и диван с густо-фиолетовым покрывалом и такими же фиалковыми многочисленными подушками.

Я подошел к «горке», занимавшей всю стену — от окна до дивана — увидел, что большинство книг были явно медицинские. Какие-то учебники, справочники и словари — выцветшие, годов пятидесятых прошлого века. Почему-то захотелось взять в руки какой-нибудь из лежащих сверху томов, но я не рискнул потревожить пыльное безмолвие. Сейчас это казалось кощунством, смерть хозяйки книг придавала безысходную торжественность моменту. Я не знал, есть ли у бабАни наследники, но нисколько не сомневался: кто бы они ни были, наверняка вынесут старые справочники на помойку. И мебель, и все эти непритязательные вещи, составлявшие жизнь человека, уйдут вместе с ним.

Квартиру продадут, и этот мир исчезнет. Каждый раз, когда уходит человек, исчезает мир.

Я вспомнил, что пришел сюда найти бабАнины документы, а вовсе не предаваться философским размышлениям о бренности бытия. В этой «горке» их явно не могло быть. Книги не оставляли ни малейшего места для лишней бумажки.

Оглянулся вокруг, увидел еще одну дверь, наверняка ведущую в спальню. Так оно и оказалось.

В спальне большая старая кровать занимала почти всю комнату. Двухдверный ореховый шкаф, задавленный ей, притулился в углу. Игнорируя отделение, забитое платьями и кофтами, я сразу полез исследовать выдвижные ящики. Среди вороха квитанций и медицинских инструментов (тонометра, стетоскопа и еще пары-тройки неизвестных мне штучек) обнаружилась потрепанная полосатая косметичка с паспортом, снилсом, трудовой книжкой и небольшой котлетой пятитысячных купюр.

Под деньгами покоился старый альбом с фотографиями, переложенный мелкими клочками ткани. Я развернул одну из тряпочек и обомлел. Точно такой же платочек с вышивкой «ТАВИ» в уголке, мне демонстрировал Гаевский в заброшенном особняке Оленева. Какого черта?

Я судорожно разворачивал аккуратно сложенные четырехугольники, впиваясь взглядом во всю ту же вышивку. ТАВИ, ТАВИ, ТАВИ… Их было штук десять, не меньше. В голове роилось множество разбегающихся в разные стороны мыслей. Платок в кармане подростковой куртки. Такие же платки в квартире бабАни. Она ушла с кафедры в частную клинику. Она знала Литвинова. Уж не в зверинце ли Оленева бабАня познакомилась с ним? Не работали ли они там вместе над «генетической совместимостью»?