Онлайн книга «Ленинградцы»
|
Жестокая казнь здесь принята… на колу, устроенном так, что душа фактически уничтожается, страшная смерть для местных, потому что окончательная. * * * Нам действительно нужно это время, всем нам. Алёнке — чтобы привыкнуть, что у неё есть мама и она не умрёт, как и папа. Катеньке — что всё закончилось, а мне — что нет блокады, нет войны, никто не хочет причинить вред моим девочкам. Ведь ночью нет-нет да приходит к нам всем тревожный частый бег метронома, сигналы воздушной тревоги или же отчаянный крик кого-то, потерявшего самое дорогое. Катеньке тоже сложно иногда… В наши сны приходят дети. Все те дети, кого мы с ней спасли и для кого было поздно. Кажется, лекари же вылечили нас, но нет-нет, а приходят они в наши сны. В этих снах мы с Катей рядом. В своих белых халатах мы стоим и смотрим в эти лица, с которых на нас смотрит блокада. А дети смотрят на нас так, как будто требуют от нас — жить. За всех, за них… Мы привыкли, на самом деле и Катя, и я, и Алёнка за страшное, жуткое время привыкли к метроному, к ленинградскому радио, к падающим с неба снарядам и бомбам, к умершим и уставшим… Сейчас стоит нам только расслабиться, и возвращаются сны. Возвращаются и потерявшие человеческий облик от голода, холода, страха, и те, кто стояли у станков, на крышах, кто защищал родной наш город, кто спасал людей. Они возвращаются в наши сны, и мы плачем… — Тише, тише, Катюша, не плачь, Гриша, — пытается нас добудиться мама. Она не спит ночами, сторожа нас троих, и плачет вместе с нами, потому что доченька шепчет через сон, она шепчет, и я понимаю, что снится моей малышке. «Дедушка Мороз, верни мне мамочку», — это слышать просто невозможно. А лекари, чуть ли не живущие у нас, не понимают, в чём дело — ни отвары, ни снадобья не помогают. Не берёт ничего нас. — Серёжа, а если… — коллега Варвара замолкает на миг, но продолжает, будто справляясь со своими эмоциями. — Метроном… Уставший коллега кивает, и у нас появляется наше до боли знакомое «так-так-так». И вот под него мы сладко спим. Как будто метроном говорит нам: всё в порядке, мы живы. Мама проводит с нами всё время, младшие тоже не отходят от нас троих. Но проблема в том, что и я не понимаю, что со мной и с Катей происходит. Кошмары Алёнки хотя бы объяснимы, а наши? Почему не берёт нас ничто? — Правильное было решение, — вздыхает мама, глядя на то, как Алёнка сосёт корочку хлеба. — Вы бы не смогли учиться. Память ещё живет в вас… А вот затем нас всех приглашают во дворец. Милалика связывается с мамой и просит привезти нас, ну и младших, куда же без них. Я не знаю, что она от нас хочет, но раз зовут, надо идти, хотя ехать никуда не хочется, ведь сегодня восьмое сентября. В этот день хочется с Катей и Алёнкой в руках забиться куда-нибудь и ни о чём не думать. Мы одеваемся; надо бы красиво, но, переглянувшись с Катей, я понимаю — это неправильно. Поэтому она надевает простое серое платье, и я тоже одет в цвета ленинградского неба. Алёнка внимательно смотрит на нас, явно не понимая, почему мы невеселы. Настораживаются и мама с папой, только младшие никак не реагируют. — Мама, папа? — спрашивает доченька. — Сегодня восьмое сентября, доченька, — негромко отвечаю я. — Сегодня началось… Алёнка, несмотря ни на что, не плачет. Она как-то очень серьёзно кивает и просит у бабушки что-то серое или черное, потому что сегодня день такой. Сегодня нельзя веселиться, потому что память, и мама медленно кивает. А вот до меня доходит — Милалика и её Сергей из того же мира, что и мы. Они рождены были позже, но я сам видел — они помнят. Может быть, приглашение в связи с этим? |