Книга Ведьмина роща, страница 72 – Елена Абрамкина

— Глаша! – встряхнула ее тетка за плечи, воды в лицо плеснула, насилу из видения выдернула. – Полно, Глаша, над чужим дитятей так горевать, не виновата ты ни в чем, и нечего сердце бередить. Силы побереги, надобно теперь будет быстро на ноги-то вставать. Ну да это Хожий, как воротится, сам решит. А ты поди полежи, может, и подремать сумеешь.

Как во сне шла Глаша вслед за теткой, в кровать ложилась… Укрылась одеялом с головой да сама не поняла, то ли задумалась, то ли заснула.

Опомнилась Глаша, когда за окном уж смеркаться стало. Слышит, дядька Трофим с кем-то у калитки беседует, и будто мужской голос отвечает ему.

«Глеб!»

Вскочила Глаша с постели, подбежала к окну и хотела было милого окликнуть, только поняла: недобро дядька Трофим говорит, сердито. Знать, не Глеб, с ним дядька ласков да приветлив. Стала прислушиваться-приглядываться, но ни слова разобрать не может, только голоса грозные, а сумерки сгущаются, двор застилают – ни дать ни взять чернил кто-то в воздух подмешивает. Жутко Глаше сделалось, сама не поймет отчего. Только сердечко ноет, рвется птичкой, словно беду чует. Сжала Глаша в руке листик смородинный, изо всех сил слова услышать пытается, а про себя все шепчет про горлицу и соколиху. Да только ни услышать, ни сердце унять не может, аж дышать тяжко стало. Подняла голову к небу, звезды выглядывает. Нет звезд, только ветер по небу тени косматые гонит да воет у реки.

Вдруг под окном зашуршало, зашипело и на подоконник бросилось. Вскрикнула Глаша, от окна отпрянула, схватила стул. Скользнула тень по подоконнику, в ноги к ней бросилась и котом обернулась.

— Фима!

Подскочила Глаша к коту, на руки подхватила, прижала к груди, лицо в шерсти густой спрятала и заплакала. А кот и сам едва дух переводит, шерсть встопорщилась, листьями да репьем забилась, дрожит весь. Отняла его Глаша от груди, гладит, шерсть распутывает:

— Фимочка, миленький, расскажи, что творится! Страшно, мочи нет!

Кот из рук ее выпутался, на окно прыгнул, припал к подоконнику, ухо наружу высунул и замер. Полежал так миг-другой, снова к ней спрыгнул.

— Уходить тебе надо, Глаша. Оксанка из ума совсем выжила, подговорила девок да парней, пришли с огнем и керосином к дядькиному крыльцу да тебя выдать требуют, грозятся дом подпалить.

Глаша так и ахнула, на кровать повалилась, руками себя обхватила да дрожит вся, слова вымолвить не может. Подбежал Фимка, на колени к ней прыгнул, крутится, когтями ноги цепляет, по щекам хвостом бьет:

— Поднимайся, Глаша, не время слезы лить – время шкуру спасать. Я огородами тебя выведу к мосту, там уж никто не тронет. Хожий велел в роще его дожидаться.

Плачет Глаша, всхлипывает, за плечи себя обнимает:

— А чего ж он сам за мною не пришел? И как я одна до реки доберусь, когда вся деревня меня ищет?

Зашипел Фимка, рассердился, сильнее когтями царапать принялся:

— Да вставай же, знахарка! Мышь и та смерть чует – бежит скорей ветра, а ты села да слезы льешь! Не по своей воле он задержался, а меня послал тебя к реке вывести.

Хлопнула дверь входная, застучали шаги по полу, заскрипели половицы, звякнул замок, глухо об пол грохнул. Закричала Глаша, забилась в угол постели, голову руками закрыла.