Книга Песня для Девы-Осени, страница 85 – Елена Абрамкина

— Ты чего ж это, брат, воровать удумал? Али не знаешь, какое нынче за воровство наказание?

Притих мужичок, глянул на гусляра – смотрит Гришук, а глаза-то молодые совсем и усталые-усталые.

— Видит бог, не со зла дело лихое замыслил, – вздохнул мужичок. – Я уж год по городам и весям таскаюсь: голодно больно.

— А чего ж ты таскаешься без дела? – удивился Гришук. – Вроде не хромой, не безрукий, можно было бы и работу добрую сыскать, а не на большак идти.

— Оттого и таскаюсь, что дело есть, – огрызнулся тот. – И не разбойник я никакой, просто мимо шел, а тут ты со своим хлебом.

Видит Гришук – мужичок-то весь худой, кости торчат, сидит, шатается.

— Ну так попросил бы добром: странник страннику не откажет. – Отломил хлеба кусок, ему протягивает. – Угощайся.

Мужичок так и подскочил на месте, вцепился в хлеб прямо зубами, рычит, рвет его, что зверь мясо. Вмиг прикончил кусок да на сумку смотрит. Гришук еще отломил, потом еще, так всю краюху мужичонке и скормил. Съел тот хлеб, заулыбался.

— Спасибо тебе, добрый ты человек! Иные только били, хоть я и добром просил, а ты пожалел. Век тебе благодарен буду, а коли развяжешь да от костра ночного не погонишь, так и детям своим и внукам прикажу добрым словом вспоминать.

Гришук головой покачал.

— Кабы пришел ты ко мне добром, я бы и вязать не стал. А теперь почем знать, что ты мне ночью горло не перережешь али не обкрадешь, коли я веревки-то сниму?

— Помилуй! – вскинулся мужичок. – Мы же хлеб с тобой преломили! Я теперь иначе как братом тебя и звать не могу!

Потом вдруг притих, прищурился хитро.

— К тому ж вижу я, что непростой ты человек.

— Как это – непростой? – удивился Гришук.

— А вот так и непростой! – улыбнулся мужичок. – Сама Матушка тебя знаком своим отметила, чтобы никто из нашей-то братии ненароком злого чего не замыслил. Я сперва-то не приметил, потому за хлебом и полез, а как повернулся ты ко мне, ну, думаю, пропал, против воли Матушкиной пошел.

Вспомнил Гришук водяного Микиту – тот его тоже сразу приметил.

— Так ты, выходит, не человек?

— Не человек, – не отпирается мужичок. – Да тебе, я вижу, не привыкать: не впервой с нашим братом знаешься.

— Твоя правда, – согласился Гришук.

— Ну а коли так, то знаешь, что всем нам земля – матушка родимая, все от нее рождаемся да в нее воротимся, и клятву на Земле-матушке нарушить мы не можем.

Потянулся руками связанными, захватил горсть земли, лицо ею отер.

— Матушка-землица, тобою клянусь, что слово мое крепко и нерушимо. Никогда впредь зла ни словом, ни делом, ни мыслею единой этому доброму человеку не сотворю, век благодарность моя будет его в каждому дому встречать. А коли вру, пусть дом мой сквозь землю провалится и сам я вместе с ним!

Сказал так, поклонился до земли самой, насилу выпрямился. Кивнул Гришук, на всякий случай Матушку припомнил словом добрым да стал мужичонку развязывать. А тот ничего: тихо сидит, не дергается. Свернул Гришук веревку, в сумку убрал, глядит – а мужичок уже хворост из лесу тащит.

— Ночи студеные, надобно костер сделать.

Сложил кучку веток, пошептал, пофыркал на них – занялось пламя. Сел Гришук у огня, смотрит на гостя своего незваного.

— Чей ты, брат, будешь? Не леший, не водяной: те огня боятся.

Вздохнул мужичок грустно, руки к костру протянул: