Книга Песня для Девы-Осени, страница 79 – Елена Абрамкина

— Сманил он меня от отца с матерью, в город чужой увел да и бросил.

— Как так? – удивился Гришук. – Что ж ты к родителям не вернулась? Али у вас тоже законы людские действуют?

— Какие уж там законы! – вздохнула кикимора. – Батюшка хоть и суров, но дочь родную не выгонит, отстегал бы розгами и принял. Да не могу я из дому этого уйти: привязал меня Богдаша мой так, что и за порог не выйти. Я к хозяевам со своей бедой пришла – они в крик, гнать меня принялись да бить. А я бы и рада уйти за Богдашей, но не могу.

Кикимора снова завыла.

«Не соврала бабка, – думает Гришук. – И впрямь кикимору засадил».

А вслух спрашивает:

— Это за что ж он тебя так?

— Люди засрамили за жену-кикимору. Мы из села-то его ушли оттого, что срамить его стали. Год цельный по городам и селам ходили: Богдаша мой – плотник, ему везде прием хороший, да как меня увидят, прочь гонят. Я уж просилась домой меня отвести, так он не пускал: люблю, говорит, не смогу без тебя, ну а я и верила. Тут на дворе постоялом с купцами выпивал, так они, видать, ему и присоветовали, как от жены-кикиморы избавиться: веселый тогда пришел, ночь цельную меня целовал-обнимал, а наутро сюда привел, говорит, помогать будешь. А я и рада: никогда ведь и близко не подпускал к работе, и вдруг помогать! Я и полы все вымела, и лавки наскоблила до блеска, а как окончила работать, гляжу: нет Богдаши нигде, искать пошла – за порог выйти не могу. Три ночи ждала его, а на четвертую семья кожевенника новоселье справляла. Ну, думаю, Богдаша тут точно будет: плотников-то народ уважает, и на новоселье непременно позовут, и в красный угол посадят, и чарочку первую поднесут. Да только не пришел мой Богдаша, и хозяин его ругал, мол, дорого взял, а пол нетесаный. Так больше и не появился.

Кикимора захныкала и принялась беспорядочно теребить нитки, а Гришук задумался крепко. Знать, не со зла она хозяев из дому выжила: беду избыть хотела, да не помог никто.

— А ежели освободить тебя, что делать будешь?

Кикимора замотала головой и завывала уже во весь голос:

— Бедная я, бедная, несчастливая! Свел меня парень да и бросил во чужом дому! Я бы в реку бросилась – да не тонется, я бы удавилась – да не давится, я бы к батюшке пошла – да дороги не знаю!

Жалко Гришуку кикимору: сидит перед ним, плечики худые опустила, головку повесила – как есть девка простая деревенская, и беда-то у нее совсем человеческая, от людей лихих доставшаяся.

— Давай-ка, Груня, вот что сделаем: нынче время позднее, спать пора, ты к себе иди, а я на лавке лягу. Ну а завтра я пойду да у местных про Богдана твоего расспрошу и про запор разузнать попробую.

Затихла кикимора, точно воем свои подавилась, вскинула глазища зеленые на Гришука, смотрит.

— Добрый ты человек, али тоже бабу бедную обмануть решил, лишь бы спать не мешала? Уйдешь утром своей дорогой, а я опять одна останусь с горем своим.

Гришук только руками развел.

— Чего ж ты от меня хочешь, коли словам не веришь?

Прищурилась кикимора, принялась глазами зелеными пожитки его оглядывать.

— А ты оставь мне то, без чего жить не можешь, за чем непременно воротишься! А коли боишься, так сам на стол положи да водицей своей побрызгай – уж тогда точно не трону, сам знаешь.

Защемило сердце у Гришука, вспомнилась жена любимая.